Пистолет.

Джон убирает отросшую прядь каштановых волос за ухо и закатав рукава зелёного свитера облокотился на холодную оконную раму. Январский ветер пробивается под лёгкую, но колючую ткань и неприятно пощипывает разгорячённую кожу. Нос покраснел, а мокрые от слёз ресницы стали слипаться, так и норовя закрыться и погрузиться в глубокий, но беспокойный сон. Руки тряслись то ли от мороза, то ли от кофе на пару со стрессом, уже было не особо понятно. Подняв голову чуть выше, и оторвав взгляд от разглядывания пустых качелей и разбросанных на лавочке бутылок, он увидел идущих и громко говорящих детей. Яркие дутые куртки шли в сторону находящейся недалеко от его дома школы, Джон пару раз проходил её по пути в магазин. Когда Джон только стал снимать здесь квартиру, риэлтор (вполне симпатичная брюнетка) не сказала, что тут рядом школа, и что пять дней в неделю рано утром, с восходом солнца, будет идти орава громких школьников. Но спустя какое-то время Джон привык к этому шуму и смирился. Всё-таки это единственный минус этой квартиры, не считая общительных соседей, которые так и норовили влезть в его личную жизнь, но пару раз Джон "вежливо" поговорил с ними, и те отстали от него. Сама квартира достаточно просторная, двухкомнатная. Кухня выполнена в светлых тонах, маленькая, но уютная, именно в ней и находится захламлённый балкон. В горле стоял ком, резкий ветер ударил в лицо острыми снежинками. Джон поморщился от неприятного жжения. Снял очки и протерев их об свитер положил на низкую тумбочку. Ущипнул переносицу, стараясь снять усталость. Попытавшись проглотить ком в горле, он зашёл в обволакивающее тепло квартиры. Налив из чайника все ещё тёплую воду в кружку с глупым рисунком, выпил её залпом. Зажмурился от неприятного, саднящего ощущения в раздражённом горле. Перед глазами всё так же стоит бледное лицо друга, и синие как глубина моря губы. Его зелёные, раньше яркие как солнце в мае глаза, отныне мёртвые. По ногам скользит мороз ещё не проснувшихся до конца улиц. В тот день тоже было холодно, но тогда так было только на одинокой улице, а теперь и на душе так же студено и пусто. Громкий звонок телефона раздался за соседней стеной и Джон недолго думая, поплёлся в сторону раздражающего звука. Короткое «Лили» красовалось на разбитом не так давно экране. Они виделись почти неделю назад, на похоронах. Было много народу, знакомые, друзья, родственники. Лили много и громко плакала, навзрыд, с истошными криками. Несмотря на явную истерику она продержалась всю церемонию. Она постоянно обнимала маму, а когда и та начинала плакать подходил её седой отец. Он нежно гладил их по опущенным головам, что-то нежно нашёптывая. Джон не смог долго там продержаться. Он не помнит, плакал ли. Он даже не скривился, стоял как статуя или кукла без души и смотрел. Смотрел. Смотрел. Когда нёс гроб, смотрел в пустоту. Когда говорили какую-то речь, смотрел всё так же стеклянными глазами. Когда бросал горсть земли, тоже смотрел. Ушёл он почти сразу, как только погрузили гроб и присыпали его свежей, влажной землёй. Пожелал Лили удачи и сил, приобнял её и скрылся за забором. Весь тот день его трясло, изредка тошнило, в глазах было размыто. Лукасу было сложно принять этот факт. Когда ему об этом сказали, он не поверил. Отнекивался, говорил, что его дядя самый лучший, сильный и не при каких обстоятельствах не мог умереть. Все так думали, даже сам Линч. Он был уверен, что ему ещё жить и жить, планировал купить какую-то крутую камеру для подводной съёмки, ведь старая, как сказал он однажды: «Не может передать всю нужную атмосферу и качество». Он также хотел сменить посуду в доме, ещё ему вроде как не нравился диван в зале, ведь цвет у него странный какой-то. Сейчас ему на это всё глубочайше наплевать. Его нет. И не будет. Наверное в тот день умер и Джон тоже, но он пока этого ещё не понял. Единственное, что он понял, так это то, что его лучшего друга больше нет. Нет и не будет. Он не воскреснет, не восстанет из мёртвых как в глупых триллерах со словами по типу: «Я снова с вами!» или «Не ждали? А я вернулся!» Они больше не поедут вдвоем на расследование. Не будут есть на просторной кухне Линча под какой-нибудь глупый ужастик. Джон не смог найти силы съездить и разобрать вещи в доме Егора. От одной мысли об его доме слёзы наворачиваются, а в горле тянет узлом. Откуда силы на какие-то поездки и уборку? Он поесть нормально не может, питается принесёнными курьером ещё в первый день отшельничества дошираками и запивает это кипятком из чайника. В навесной тумбочке валяется чай, но он не может к нему притронуться, даже смотреть на чай не может. Вспоминает уютные вечера. В эти вечера, Егор садился на подкошенный временем стул, который остался от прошлых владельцев, в квартире Джона и заваривая душистый чай рассказывал о грядущем деле. Джон любил эти вечера, а ещё он любил Линча. Он очень любил и дорожил им. Ещё он дорожил их дружбой. Дорожил их ссорами, руганью, пререканиями и редкими, но спокойными разговорами по душам. Этого не будет. Квартира Джона больше не заполнится приятным одеколоном друга, он больше не сможет жаловаться ему на надоевших-прилипал соседей и никогда больше не услышит его искренний смех. Никогда. Такое слово противное. Телефон продолжает издавать громкую стандартную мелодию, взяв телефон Джон поставил телефон на беззвучный. Не хочется говорить, не хочется обсуждать то что там произошло, а самое главное не хочется вспоминать и понимать, что он мог помочь. Но он не помог. Стоял как олень в свете фар, глаза как орбиты, рот как у рыбки, открывается, закрывается. Он ничего не сделал. Вообще где-то на подкорках сознания, он понимал, что Лили тоже тяжело. Она потеряла брата, родную кровь. Ей нужна поддержка и опора в этот трудный момент. Помощь с притихшим Лукасом, после этой новости он стал говорить меньше и реже стал выходить из комнаты, сутками на пролёт смотря видео с канала Линча, вспоминая, впитывая. Лили хотела запретить сыну смотреть на дядю и бередить старые раны. Не смогла. Садилась рядом с сыном, обнимала его за детские плечи и утыкаясь в волнистые волосы, смотрела вместе с ним. Лукас хотел быть сильным как его дядя, и не плакал. Почти. Только ночью. Убеждался, что мама уснула, выключал свет, сворачивался калачиком на разворошённой кровати и тихо всхлипывал от обиды на жизнь. Джон чувствует себя виноватым перед Лили, за то что не имеет сил помочь ей с чем либо. Стыдно перед Лукасом, который всегда видел его сильным, отважным и смелым, а сейчас этот пример для младшего сидит в четырёх стенах, как затворник, пока его мама взяла большую ответственность на себя и разгребает всё это со слезами на глазах. Тошнит от самого себя и своей беспомощности наравне со своей слабостью. Противно. От себя самого. Каждую минуту новые мысли. Сменяются, крутятся, вертятся, ударяются с неистовой силой об виски. И только одна мысль стоит не двигаясь и растёт, растёт. Почему он не помог? Почему? Джон не знает. В тот момент ему словно ноги цементом залили, не шевельнуться, даже на шаг. Вздохнуть нельзя, словно от вдоха рёбра переломаются. У него, у его друга, переломались. Джон слышал их громкий звук, слышал как что-то влажно хлюпало. Кости хрустели как хворост на который наступили в тяжёлых ботинках. Только вот, Линч не хворост. А тяжёлые ботинки, наступающие на этот самый «хворост», вовсе не ботинки, а пяти метровая тварь с мощным покрытым мышцами телом. Джон видел, как из рта лучшего друга сочилась кровь, хотя он знает, что она была не только от туда. Она стекала ручейком по лапам твари и окрашивала некогда белый снег в красный. Багровый. Он не забудет этот момент. Он отпечатался где-то в подкорках сознания и как только Джон прикрывал глаза, чтобы погрузиться в сладостную дрёму, появлялся звук хруста и запах железа с кровью. Железо. Джон повернул голову на лежащий на тумбочке пистолет. Он тогда выпустил все патроны, все что были в обойме и запасные из пачки в кармане. Пистолет. Рука медленно потянулась к нему. Может где-то в тумбочке есть ещё патроны?