Эхо любви

Беллатрикс не могла уснуть. Вот уже больше часа она ворочалась с боку на бок в прохладных простынях башни, оставшейся едва ли не единственным уцелевшим убежищем в Хогвартсе. Шёпот ветра за окном лишь раздражал, а тишина казалась невыносимо тяжёлой — будто в ней пряталось что-то большее, чем просто ночь. Мысли, острые, как лезвия, разрывали сознание. Она переворачивалась на живот, потом на спину, закрывала глаза, зарывалась лицом в подушку, но перед глазами всё равно всплывал Он. Словно змея, медленно ползущая по позвоночнику — его голос, холодный, вкрадчивый, ядовитый, не покидал её головы. Том. Волан-де-Морт. Лорд. Тот, кто должен быть повержен. Она больше не могла быть его тенью. Никогда. Не после всего. Не после Гермионы. Не после всех смертей. Она поклялась. Перед собой, перед звёздами, перед самой болью, которая стала её спутником. Поклялась убить его. Собственными руками, с холодной яростью, без прощения. Отомстить. Он превратил её в пса, в оружие, в оболочку. А она? Она жила идеей. Да, когда-то. Тогда. В начале. Когда свет ещё казался грязным, а кровь — способом достижения правды. Но теперь всё по-другому. Теперь она жила ради одной мысли: ещё не всё потеряно. Гермиона. Это имя больше не покидало её. Оно жило в сердце, билось в такт с каждым ударом. Иногда ей казалось, что если она достаточно долго будет вглядываться в дверь, то та откроется и Гермиона войдёт. Скажет что-то колкое, как обычно. Сядет на подоконник. Улыбнётся. Упрекнёт. Прикоснётся к её щеке, и всё снова обретёт смысл. Но Беллатрикс не позволяла себе таких мечтаний. Нет. Она не из тех, кто живёт иллюзиями. Она ела реальность — горькую, пепельную, кровоточащую. Даже если та разрывала её изнутри, она не отворачивалась. Настоящее было болью, яростью, целью. И в этой цели — освобождение. Гермионы. От страха. Школы. От диктатора. Себя. От цепей. Она села на кровати. Волосы спутались, лицо бледное. Сердце билось, как барабан. Рука потянулась к палочке, лежавшей на тумбочке. Её пальцы сомкнулись на древке, как будто она брала в руки кусочек своей воли. Она поняла, что не может вот так спать, в тёплой кровати, пока Гермиона где-то в подземелье. В его руках. Быстро вскочив с кровати, она начала одеваться. Взгляд в зеркало. Могло быть и хуже. Она вышла на балкон, где ветер срывал лепестки с мёртвых цветов. Не раздумывая, резким, почти яростным движением крутанулась на каблуках — и исчезла. Трансгрессия. Её тело вырвало из пространства. Это не было плавным путешествием. Её выкинуло, как щепку, в безвоздушную воронку. Холод. Темнота. Вспышка боли. И тишина. Она очутилась в своих покоях: в покоях, в которых всё пропитано его запахом. Её передернуло. Она знала, что он не спит. Что он никогда не спит. Каблуки стучали по кафелю. Она не шла, она летела. Как тень. Она будет его преследовать. Всегда. Если что-то будет не так. И вот его комната. Несколько секунд она стояла, прислушиваясь к шорохам внутри. Она была готова ко всему. Но то, что она увидела несколько секундами позже, повергло её в шок. Беллатрикс стояла в дверях, словно обожжённая. Глаза, широко распахнутые, в которых уже не было ужаса — лишь чистая, выжженная ярость, наблюдали за сценой, от которой её нутро переворачивалось. Он. И Нарцисса. Раздетые. Плоть к плоти. В его опочивальне, среди тяжёлых бархатов и золотой резьбы на колоннах кровати, всё пронизано мраком и его вездесущим запахом змей и смерти. Что-то в ней надломилось. Но не сломалось. Наоборот. Окаменело. Она ощутила вкус желчи во рту. Сжала кулаки. В груди бился не страх — отвращение и ясная цель. Слова слетели с её губ, как плеть: — Не знаю, что у вас тут происходило, но это мне… на руку. Голос хрипел, как будто проходил сквозь песок. Она сделала шаг вперёд. Глаза её горели. Спина прямая. Смерть и воля в каждом движении. — Том… ты сейчас же отдашь мне ключ от подземелья, и я никому не расскажу о ваших… — она с презрением окинула взглядом тело Нарциссы, — семейных похождениях. Пауза. Она стиснула зубы. — Или пожалеешь. Поверь, я найду способ. Молчание повисло тяжелее, чем заклятие. Нарцисса, прижавшись простынёй, не сводила с сестры потухших глаз. Устыдившихся? Преклонённых? Или просто сломленных? А Том... он наблюдал. Как охотник. Наклон головы. Моргнул медленно. Глаза льда и смерти. Он встал, медленно, будто намеренно подчёркивая свою наготу и безнаказанность, и шагнул к ней. Не прикрывшись, не смутившись — он выше всего этого. Он власть. Он боль. Он абсолют. — Можешь увидеться с девчонкой, — произнёс он наконец, голос его капал, как яд, — но она останется тут. — Почему?! — Беллатрикс зашипела, как кобра, шагнув ближе. Она почти потеряла контроль. Лицо горело, кровь кипела. — ПОЧЕМУ?! — Потому что она моя, — рявкнул он, и этот звук отразился от каменных стен. В нём была сила, древняя и страшная. — И я решаю, что с ней делать. Беллатрикс затряслась. От бессилия, от злости. От той боли, что поднималась из самых глубин. Он это знал. Он намеренно бил туда, где тонко. Где было её сердце. Где была Гермиона. Она шагнула вплотную. Их лица разделяло не больше нескольких дюймов. Из глаз её стреляли молнии. — Ты… никогда не понимал любви. Потому что тебя нельзя полюбить. Ты — гниль. Холод. Тьма. И если она умрёт в твоих руках — я лично разорву твоё сердце. Лорд рассмеялся. Тихо. Сухо. Словно змея, ползущая сквозь песок. — Тогда не теряй времени, Белла. Она ждёт. Хотя… — он наклонил голову, — не уверен, узнаешь ли ты её. И с этими словами он бросил ключ — тусклый, чёрный, с выгравированной змеёй. Он упал у её ног. Глухо. Как приговор. Как последняя надежда. Беллатрикс не опустилась за ним сразу. Она стояла. Смотрела на него, словно уже похоронила. Потом, медленно, не сводя с него глаз, подняла ключ, обернулась и ушла. Пока Беллатрикс шла по тёмным коридорам Малфой-Мэнора, мысли давили, как мокрый свинец на плечах. Гнев уже не пылал в ней — он тлел, оставляя после себя горькую гарь. Образ Нарциссы в постели с Темным Лордом всё ещё всплывал перед глазами, но теперь он вызывал не ярость, а отвращение и усталость. Она не могла понять — как могла её собственная сестра, выросшая в тех же стенах, с теми же принципами, опуститься до такой мерзости. Хотя, какой смысл удивляться? Том давно уже подчинил себе всё, что считал полезным. Он не любил, он обладал. Беллатрикс шла быстро, почти неслышно. Высокие каблуки, словно чувствуя настроение хозяйки, не издавали громкого звона — только глухой, сдержанный стук, будто удары сердца в тишине перед бурей. Она не оглядывалась. Не думала о том, что могла бы остановиться. Она просто шла, преодолевая каждую ступень, будто бы каждое движение приближало её к правде, которую она боялась увидеть. Прошло уже больше недели с момента, как она в последний раз видела Гермиону. Больше недели — и Беллатрикс не знала, жива ли она, говорит ли, дышит ли. По словам Лорда — если им можно вообще доверять — «девчонка устроила бойкот». Отказалась есть. Молчала. Не смотрела ни на кого. Но Беллатрикс знала: это был не просто протест. Это была борьба. Тихая, изматывающая, отчаянная — такая, на какую способна только Гермиона. Её собственные пальцы подрагивали, когда она наконец спустилась в нижние уровни особняка. Здесь было особенно сыро. Каменные стены источали глухой холод, а воздух был густой, тяжёлый, будто пронизанный эхом чужой боли. Запах был отвратительный — смесь затхлости, влаги, железа и страха. Даже здесь, в этих лабиринтах подземелий, Волан-де-Морт оставил свою метку. Каждый камень, каждая решётка была как напоминание: ты находишься в сердце его власти. Наконец она остановилась перед нужной дверью. Вскинула руку, нащупала металлическую ручку. Лёд. То ли от климата, то ли от её собственного внутреннего холода. Несколько секунд Беллатрикс просто стояла, прислушиваясь к тишине за дверью, будто боялась открыть то, чего уже не сможет вынести. Но у неё не было выбора. Замок поддался с лёгким щелчком, и дверь открылась. Комната была почти лишена света. Лишь тусклый факел у дальней стены бросал слабое оранжевое пятно на холодный пол. И в этом полумраке Беллатрикс заметила её. Сначала просто силуэт — сгорбленное, хрупкое тело, лежащее на боку. Она замерла, не веря глазам. Подошла медленно, осторожно, как будто каждое движение могло разрушить иллюзию. Гермиона лежала, свернувшись клубком. Волосы спутались, губы потрескались, глаза были закрыты. От неё веяло безжизненностью, но она всё ещё дышала. Слабо, неуверенно, будто каждое дыхание давалось с боем. Беллатрикс опустилась на колени. Сердце сжалось, когда она увидела следы — на руках, на шее. Ссадины. Гематомы. Кто-то ударил её. Может быть, не раз. Но больше всего её испугала худоба: Гермиона словно уменьшилась, осунулась и угасла. Она казалась девочкой, а не той яростной, сильной молодой женщиной, которую Беллатрикс помнила. — Гермиона… — прошептала она, не узнавая свой голос. Сначала — тишина. Но потом веки девушки дрогнули. Она попыталась открыть глаза, но силы было мало. Лишь губы чуть приоткрылись, и сквозь трещины на них прорвался хриплый шёпот: — Белла?.. Этот голос был, как нож по горлу. Он был слабым, измученным — но в нём Беллатрикс услышала главное: узнавание. Не страх, не ненависть. Узнавание. И тогда она больше не сдерживалась. Подползла ближе, осторожно приподняла Гермиону, прижала к себе. Та была ледяной на ощупь, но жива. Она была здесь. И этого было достаточно. — Я с тобой… я пришла… — Беллатрикс прижала щёку к спутанным волосам девушки, закрыла глаза, подавляя слёзы, — и я тебя вытащу. Клянусь. Гермиона больше ничего не сказала. Но, может быть, в этом слабом, почти незаметном прикосновении пальцев к её запястью Беллатрикс почувствовала то, чего так боялась потерять — согласие. Надежду. Остатки доверия.

***

— Белла… — голос Гермионы был почти шёпотом, но в нём сквозила тревога, болезненное ожидание. Она с трудом приоткрыла глаза и посмотрела на ведьму снизу вверх, с той самой бесстрашной прямотой, которая в ней никогда не угасала — даже теперь, когда тело предавало, а душа была на грани. — Как там ребята? Всё в порядке? Беллатрикс замерла, не сразу найдя в себе силу ответить. Эти слова ударили по ней сильнее, чем любой из Круциатусов, потому что они были сказаны не о себе. Не о боли. Не о страхе. А о других. Даже сейчас, изломанная и обессиленная, Гермиона думала о ком-то, кроме себя. Сердце Беллатрикс болезненно сжалось. Она знала, что сейчас Гермионе не нужна правда — по крайней мере, не вся. Но лгать тоже было невозможно. За последние недели ложь стала болезнью в этой войне: от неё задыхались, как от удушья. А Беллатрикс больше не могла — не хотела — врать тому, кого держала в своих объятиях. Медленно, молча, она накрыла ладонь Гермионы своей и сжала её — крепко, до боли, словно через этот жест хотела передать всё, что не могла сказать словами. Пальцы Гермионы были тонкие, ослабевшие, но она ответила — дрожью, крохотным движением. Этого было достаточно. — Поттер… — Беллатрикс проговорила почти неслышно, одним лишь выдохом. И в ту же секунду глаза Гермионы наполнились слезами. Они не потекли — нет, она сдержалась, как всегда. Но боль, распахнувшаяся в её взгляде, была такой чистой и оголённой, что Беллатрикс пришлось отвернуться, чтобы не разрыдаться вместе с ней. — Прости, — прошептала она, не зная уже, за что именно. За всё. За то, что не успела. За то, что дала Тому волю. За то, что не смогла защитить её раньше. За Поттера, за погибших, за то, что она — Беллатрикс Блэк — вообще дожила до этого момента, а не лежит там, где теперь лежит Гарри. Они сидели в тишине, погружённые в собственные мысли. Гермиона, свернувшись у неё на коленях, тяжело дышала, но уже не дрожала так сильно. Беллатрикс, глядя на её измученное лицо, медленно проводила пальцами по спутанным кудрям — гладя их, как будто тем самым могла разгладить и её боль, и кошмары, и воспоминания. Это было невероятно: война бушевала за стенами, старые порядки рушились, а здесь, в этой холодной тюрьме, была тишина. Хрупкая. Настоящая. Как перед бурей. Как пауза перед клятвой. Беллатрикс не знала, спасёт ли её эта ночь, но знала точно — если Гермиона ещё дышит, ещё держит её за руку, то игра ещё не окончена. Беллатрикс, почувствовав, как отзеркаливается собственная дрожь в руках Гермионы, стиснула зубы и вытолкнула из себя слова с неожиданной твёрдостью: — Герми, посмотри на меня. Она говорила это не как приказ, а как мольбу — хрипло, искренне. И Гермиона, тяжело моргнув, всё же повернула к ней лицо. Её взгляд был пустым, как высохшее русло реки — в нём больше не было жизни, только тень воспоминаний. — Это ещё не конец, — прошептала Беллатрикс с такой силой, будто этим голосом могла сдвинуть стены. — Мы боремся. Все, кто решился. И каждый день — ещё один шаг к свободе. К миру. — Но как?.. — тихо, почти беззвучно спросила Гермиона, и в этих двух словах было столько боли, что у Беллатрикс перехватило дыхание. Казалось, эта девочка отдала уже всё: разум, тело, душу. И всё же смотрела — ждала ответа. — Потому что у нас есть то, чего у него никогда не было… — ведьма склонилась ближе, её дыхание коснулось растрёпанных локонов, её голос стал низким, почти священным шёпотом. — Надежда. Дружба. Любовь. Эти слова будто ожили в воздухе. Они были простыми, как детская присказка — но прозвучали как клятва, как обещание, отлитое в камне. И в этот момент Беллатрикс впервые увидела — по-настоящему увидела — в глазах Гермионы крохотную искру. Она едва мерцала, как пламя спички на ветру, но она была. Надежда. Пусть слабая, пусть израненная — но живая. Беллатрикс положила ладонь на лоб Гермионы, как мать, проверяющая температуру. Тихо, едва касаясь, начала гладить по волосам. — Ты не одна, Гермиона, — проговорила она, уже спокойно. — Я здесь. С тобой. До конца. И в этой темноте, среди мрака, страха и чужих стен, между ними вдруг воцарилось тепло. Такое, которого в этих подземельях не чувствовали уже очень давно. Но тут послышались шаги. Тяжёлые, мерные, уверенные. Как удары похоронного колокола в гробовой тишине подземелья. Гермиона вздрогнула всем телом и крепче вжалась в Беллатрикс, словно надеялась, что та сможет скрыть её от реальности. Её плечи задрожали, дыхание стало рваным, как у зверька, загнанного в угол. — Белла, пожалуйста... не уходи, — голос девушки сорвался, словно кто-то стиснул её горло изнутри. Это был не просто страх — это была мольба. Тихая, отчаянная. Почти детская. Беллатрикс, и без того вся сжавшаяся от напряжения, почувствовала, как сердце рвётся на части. Внутри всё кричало: "Останься! Не отпускай её снова!" Но она знала — за порогом стоял он. Его терпение было как остро заточенный клинок. И оно имело предел. — Я тут, — прошептала она, стараясь вложить в эти два слова всё тепло, всю силу, всю обещанную защиту, на которую ещё была способна. И в этот момент, как по сценарию злого фарса, на пороге появился Лорд. Тень, ставшая плотью. Его мантия тянулась за ним, как зловещий след. В глазах блеснул холодный огонёк — смесь превосходства, скуки и злого любопытства. — Ох, какая идиллия, — проговорил он, и его голос, будто яд, впитался в каменные стены. Он звучал так, будто то, что он видел, было для него забавным зрелищем — ничем более. Беллатрикс медленно обернулась, всё ещё не отпуская Гермиону. На секунду в ней вспыхнуло то самое бешеное, отчаянное желание вцепиться ему в горло, но она знала — не сейчас. Не здесь. — Беллатрикс, тебе пора. Работа ждёт, — сказал он с ленцой, словно напоминая ей, что её роль — всего лишь шестерёнка в его великом механизме ужаса. Она сжала зубы, заставив себя не вздрогнуть. Наклонилась к Гермионе, погладила её по щеке, вложила в этот жест всё, что не могла сказать словами. — Прошу… поешь сегодня. Ради меня, Гермиона, — голос её задрожал, но она не позволила слезам появиться. Это была просьба… нет, это был приказ, отчаянная попытка дать девушке хоть какую-то причину продолжать. Гермиона кивнула — еле заметно, словно даже это движение отбирало у неё последние силы. В её глазах больше не было слёз, но и не было ничего другого. Только пустота. Бездна. Она словно отдалялась, ускользала от реальности, и Беллатрикс чувствовала это каждой клеткой — и это сводило её с ума. Она коснулась щеки девушки, так бережно, будто боялась обжечься, и прошептала: — Я вернусь. Обязательно. Но внутри всё кричало — потому что уходить значило снова предать. Оставить её одну — опять. И при этом она знала: выбора у неё нет. Если Лорд решит, что она проявляет слишком много слабости — всё закончится. Быстро. Жестоко. Без шанса на исправление. Шаги Лорда звучали медленно, с издевательской вальяжностью. Он стоял на пороге, как сама смерть в мантии величия. Его холодный взгляд скользнул по лежащей на полу Гермионе, потом задержался на Беллатрикс. На лице играла усмешка, наполненная мерзким удовлетворением. — Ты становишься сентиментальной, Белла, — усмехнулся он, словно пробуя слова на вкус. — Это… забавно. Хотя и опасно. — Это часть моей работы, мой Лорд, — процедила она. — Играть нужную роль. Успокаивать добычу. Он хмыкнул, не поверив — но и не опровергнув. В его глазах что-то сверкнуло — предупреждение, притворное веселье, и что-то куда более опасное. Он сделал шаг в сторону, приглашая её пройти мимо. — Пошли. Нас ждёт Совет. У нас большие планы на утро. Он наклонился ближе и почти ласково добавил: — И не заставляй меня напоминать, на чьей ты стороне, Беллатрикс. Она ничего не ответила. Просто шагнула мимо него, голова высоко поднята, лицо мраморно спокойно. Но внутри... внутри всё разрывалось. И пока они уходили по каменному коридору, и шаги их стихали вглубь поместья, Гермиона осталась лежать в темноте. Одна. С воспоминанием о прикосновении. И с обрывком надежды, что Беллатрикс действительно вернётся.