С добрым утром

      — Ммм, который час? — сонно пробормотал Рейнхард Гейдрих. Его глаза открылись, чтобы встретить мягкое свечение раннего рассвета.       — Уже около шести, — нежно ответил Генрих Гиммлер, поглаживая растрепанные светлые волосы своего возлюбленного, — Почему бы тебе не поспать еще?       — Не могу, — сказал Гейдрих, зевая, приподнявшись на локте, — Ты всю ночь ворочался. Головная боль все еще беспокоит?       — Уже меньше, — заверил Гиммлер, хотя небольшая морщинка меж бровей говорила об обратном. Рука Гейдриха переместилась на его лоб. Прикосновение было теплым и успокаивающим.       — У тебя горячий лоб, — прошептал Гейдрих, касаясь губами влажной кожи. Легкими как перышко поцелуями прошелся от виска к щеке, словно очерчивая линию.        На лице Гейдриха отразилось беспокойство, когда он изучил глаза Гиммлера — покрасневшие веки намекали на беспокойную ночь.       — Тебе действительно стоит попытаться немного отдохнуть.       — Я обещаю, — сказал Гиммлер, выдавив улыбку, — Но сначала мне нужно… прочистить голову.       Было тихо, если не считать отдаленных звуков птиц, начинающих свое утреннее пение стройным хором. Гейдрих обнял Гиммлера за талию и прижал к себе. Его беспокойство о здоровье возлюбленного было ощутимо в напряжении его объятий.       — Я знаю, что ты находишься под большим давлением, — пробормотал Гейдрих, его голос был полон сочувствия, — Но ты не можешь продолжать так себя подгонять.       — Я знаю, — вздохнул Гиммлер, наклоняясь к теплому телу партнера, — Просто… так много всего нужно сделать.       — Мы разберемся, — заверил его Гейдрих, нежно целуя в лоб, — Вместе.       Они лежали молча некоторое время. Единственным звуком был ровный ритм их дыханий, смешивавшихся в тишине комнаты.       — Может, попозже прогуляемся? — предложил Гейдрих, — Свежий воздух пойдет тебе на пользу.       Гиммлер кивнул, его глаза снова закрылись.       — Звучит… идеально, — пробормотал он.       Рейнхард натянул одеяла на них обоих, его рука скользнула под голову Генриха, чтобы нежно ее убаюкать. Он наклонился и прошептал ему на ухо:       — Тебе нельзя вставать с этой кровати, пока ты не поспишь еще хотя бы три часа. Ты понял?       Генрих усмехнулся, уголки его рта слегка приподнялись:       — Ты теперь моя няня?       Рейнхард поцеловал его в плечо. На мгновение его губы задержались.       — Нет, — сказал он с улыбкой в ​​голосе, — Я просто забочусь о тебе.       Гиммлер перевернулся лицом к возлюбленному, ища зрительного контакта с Гейдрихом.       — Спасибо, — прошептал он, тяжесть его слов тяжело повисла в воздухе.       Рейнхард наклонился, сжимая их губы в нежном, томительном поцелуе. Это было молчаливое обещание быть рядом в грядущие бури. Тепло их дыхания слилось, это было мгновение нежности перед лицом хаоса, который часто окружал их.       — Все будет хорошо, — прошептал Гейдрих ему в губы, его большой палец вычерчивал успокаивающие круги на затылке, — Просто закрой глаза и расслабься.       Веки Генриха затрепетали, его тело медленно поддавалось комфорту объятий Рейнхарда. Поцелуи становились все более мягкими, все более успокаивающими с каждой минутой. Гейдрих шептал всякие нежные пустяки, нежную колыбельную из слов, которые рисовали картину мира, где их любовь могла бы процветать без страха или притворства.       — Помнишь озеро? — пробормотал Гейдрих, — Как вода была такой спокойной, что отражала небо?       Гиммлер тихо вздохнул, когда кивнул, его мысли перенеслись к их украденным моментам счастья.       — Я помню, — сказал он, его голос был едва громче шепота.       — Представь, что мы сейчас там, — продолжил Гейдрих, его голос был нежной лаской в ​​тихой комнате, — Только мы двое, и нам не о чем беспокоиться, только чувствовать тепло солнца на наших лицах.       Дыхание Генриха стало ровным, его мышцы расслабились на матрасе. Он почти чувствовал тепло солнца, слышал нежный плеск воды у их ног. Напряжение от его обязанностей начало ослабевать, ослабляя хватку на его усталом разуме.       — Здесь ты в безопасности, — пообещал Гейдрих, — Со мной.       Слова разнеслись в тишине, как торжественная клятва, которая отозвалась глубоко в груди Гиммлера. Он сделал глубокий вдох, зувствуя запах их общей подушки, смесь мяты и кожи. Его сердцебиение замедлилось, чтобы соответствовать ритму дыхания Гейдриха, и впервые за то, что казалось вечностью, он почувствовал начало покоя.       Когда Гейдрих обнимал его, он знал, что нашел свой якорь в бурном мире, в котором они жили. С каждым нежным прикосновением и тихо произнесенным словом буря внутри него начинала утихать. Будущее оставалось неопределенным, но в этот момент все, что имело значение, — это тепло и любовь, которые окружали его.

***

      Два часа спустя, легкое с некоторым нажимом прикосновение к его губам вернуло Гиммлера в сознание. Он открыл глаза и увидел улыбающееся лицо Рейнхарда всего в нескольких дюймах от своего, его голубые глаза были полны озорства. Поцелуй был мягким, всего лишь шепот прикосновения, но он зажег пламя в глубине его груди.       Рейнхард слегка отстранился, игривая ухмылка играла на его губах.       — Тебе снились сладкие сны, моя любовь?       Гиммлер не мог не улыбнуться в ответ, его глаза все еще были сонными.       — Да, — пробормотал он, потянувшись, чтобы обхватить щеку Гейдриха, — Спасибо тебе.       Воздух становился густым от страсти, а их поцелуи — глубже, настойчивее. Рука Гейдриха скользнула вниз по шее Генриха, проводя по ключице легким как перышко прикосновением, от которого по спине пробежали мурашки. Его пальцы танцевали по пуговицам рубашки Гиммлера, дразняще расстегивая одну за другой.       — Знаешь, — сказал Гейдрих, его голос был соблазнительным мурлыканьем, — у меня есть определенный… талант заставлять головные боли исчезать.       Глаза Гиммлера слегка расширились — намек на удивление, смешанное с возбуждением.       — Это так? — выдохнул он, его голос был хриплым от желания.       — Мм-гм, — кивнул Гейдрих, его зубы коснулись мочки уха Гиммлера, — И я более чем счастлив продемонстрировать это.       С игривым блеском в глазах Рейнхард провел губами от линии подбородка Генриха к его груди, попробуя соленую кожу языком. Он наблюдал, как лицо его возлюбленного вспыхнуло восхитительным розовым оттенком, румянец распространился с его щек на шею. Его рука тем временем опустилась к животу Гиммлера, вычерчивая узоры, от которых у того перехватило дыхание.       — Ты такой очаровательный, когда краснеешь, — пробормотал Гейдрих, его голос был теплой лаской. Он медленно облизал свой палец, и от этого звука глаза Генриха расширились. Затем, с дьявольской улыбкой, Рейнхард поднес мокрый палец к одному из сосков возлюбленного, дразня его, очерчивая круги.       Гиммлер ахнул и зажмурился, когда это ощущение пронзило его тело. Он чувствовал как Гейдрих повел влажным, горячим языком к другому соску — это очевидно преднамеренное прикосновение сводило с ума. Комната наполнилась звуком их смешанного дыхания, прерываемого случайными стонами, которые вырывались изо рта Генриха.       — Ты такой чувствительный, — прошептал Гейдрих голосом полным удивления. Его палец сменился языком, дразнищим теперь затвердевший бутон соска. Руки Генриха сжались в кулаки, его тело выгнулось на кровати, когда удовольствие клубком свернулось в его животе.       — А я-то думал, что ты за дисциплину и порядок, — усмехнулся Гейдрих, его голос был низким и дымным. Его зубы скользнули по чувствительной плоти, слегка покусывая сосок, прежде чем язык вновь закружился в нежном танце вокруг.       Лицо Генриха изображало восторг, дыхание было поверхностным и прерывистым.       — Ты… ты слишком хорошо меня знаешь, — сумел выдавить он охрипшим голосом.       Рейнхард воспринял это как приглашение, и его рот сомкнулся над соском, нежно посасывая. Он чувствовал напряжение в теле Гиммлера, как его мышцы напрягались и расслаблялись под прикосновениями. Гейдрих точно знал, как заставить Генриха извиваться, как свести его с ума.       — Тебе это нравится, моя любовь?» — шепотом спросил Рейнхард, обдавая кожу горячим дыханием, — Скажи мне, каково это.       Слова были приказом, и Генрих не мог не подчиниться.       — Это ощущается… это ощущается… — он с трудом находил нужные слова, его разум крутило вихрем ощущений, — Это ощущается… как рай, — наконец выдохнул он, зажмурив глаза.       Смех Рейнхарда был чистым удовольствием, его рот переместился к другому соску, чтобы оказать ему такое же внимание.       — Я только начал, — пробормотал он, его голос был темным обещанием, от которого мурашки пробежали по позвоночнику Генриха.       — Р-рейнхард, — заикался он, его тело дрожало под натиском ощущений, –Ты… ты заставляешь меня…       — Заставляю тебя что, мой дорогой? — поддразнил Гейдрих, его глаза озорно сверкнули, когда он отстранился, чтобы посмотреть на возлюбленного, — Скажи это. Расскажи мне, каково это.       Щеки Генриха горели, но он нашел в себе смелость прошептать:       — Заставляешь меня… хотеть.       Ухмылка Рейнхарда стала шире, его глаза сверкали радостью победы.       — Хороший мальчик, — сказал он, голос был бархатным мурлыканьем, — Теперь скажи, тебе нравится мой язык?       Генрих лихорадочно кивнул, не в силах связать слов. Жар рта Гейдриха был слишком сильным, слишком интенсивным, и все же он жаждал большего. Он почувствовал, как кровать прогнулась, когда Рейнхард скользнул ниже, его язык горячей дорожкой прошелся по его животу к поясу брюк.       — Мм, такой отзывчивый, — пробормотал Гейдрих, его дыхание обжигало кожу Генриха, — Но мне нужно это услышать.        Гиммлер сумел выдавить, изнывая от потребности:       — Д-да. Мне нравится твой язык.       Слова едва успели вылететь из его рта, а губы Гейдриха снова оказались на его коже, целуя и покусывая его торс. Его руки ловко взяли пояс спортивных штанов Гиммлера, спуская их вниз по ногам с легкостью привычки.       — А если я сделаю так? — спросил Гейдрих, его язык нырнул в ямочку пупка, прежде чем двинуться ниже.       Глаза Генриха закатились, его тело содрогалось от удовольствия.       — Да, да, — простонал он, его голос надломился, — Мне это нравится, Рейнхард.       Зубы Рейнхарда задели внутреннюю часть его бедра, его дыхание было горячим и дразнящим.       — А если я сделаю так?       Тело Генриха было оголенным проводом, его член пульсировал от каждого прикосновения. Он кивнул, не в силах говорить, пока Гейдрих облизывал его бедра. Ощущения были ошеломляющими, его тело выгнулось с кровати, когда умелый язык Гейдриха вытворял что-то волшебное.       — Скажи мне, — потребовал Гейдрих, его голос был тихим рычанием, — Скажи мне, что я делаю с тобой.       — Т-ты… ты заставляешь меня чувствовать себя живым, — выдохнул Гиммлер, его бедра дернулись в ответ на изысканное удовольствие, — Твой рот… это не похоже ни на одно ощущение, которое я когда-либо испытывал.       Глаза Рейнхарда встретились с его глазами, ухмылка на его лице сменилась чем-то более мягким, чем-то более уязвимым.       — И это то, что я всегда хотел делать, — прошептал он, его голос был наполнен яростной любовью, от которой у Генриха перехватило дыхание, — Заставлять тебя чувствовать себя живым.       Глаза Генриха искали глаза Гейдриха, тяжесть слов проникала в его душу. Он никогда не был таким открытым, таким открытым с кем-либо. Но с Рейнхардом это казалось естественным. Необходимым.       — Рейнхард, — наконец выдавил он, его голос был хриплым шепотом, — пожалуйста… перестань дразнить.       Глаза Гейдриха загорелись озорством, его ухмылка стала шире, когда он облизнул губы.       — Чего ты хочешь? — спросил он, его голос был соблазнительным мурлыканьем, от которого у Гиммлера пробежала дрожь по спине.       Генрих сделал глубокий, неровный вдох.       — Т-твой рот, — заикался он, его щеки горели, — На… на моем…       Глаза Рейнхарда потемнели от похоти, когда он наклонился ближе, его дыхание обжигало кожу Гиммлера.       — Где, моя любовь? — подсказал он, в его голосе было мягкое требование, от которого пульс Генриха участился.       С дрожью в голосе Гиммлер пробормотал:       — Твой рот на моем… моем члене.       Улыбка Рейнхарда стала шире, его глаза сверкали от возбуждения.       — Твое желание для меня приказ, — пробормотал он, обхватив рукой ствол затвердевшего члена Гиммлера. Гейдрих начал медленно двигать ей, движения были обдуманными и уверенными. Он наблюдал, как глаза его любовника закрылись от удовольствия.       Он наклонился, его дыхание коснулось чувствительного кончика.       — Это то, чего ты хочешь? — спросил он шепотом, и его голос словно послал в Генриха молнию желания.       Гиммлер кивнул, его голос был едва слышен.       — Д-да, — выдавил он, крепко зажмурившись.       Момент предвкушения был мучительно сладким, прежде чем рот Гейдриха поглотил его, а язык закружился вокруг головки так, что Гиммлер видел звезды. Бедра Генриха дернулись вверх, пронзительный крик сорвался с его губ. Ощущение было восхитительным, и он чувствовал, как теряется в море удовольствия.       Рейнхард вбирал его глубже, втягивая щеки с очевидным намерением. Он мог чувствовать напряжение, скручивающееся в теле Генриха, как пальцы ног поджимались с каждым движением его языка. Он точно знал, как подтолкнуть возлюбленного к краю, как заставить его умолять о большем.       Руки Гиммлера зарылись в волосы Гейдриха, его хватка крепла по мере того, как наслаждение росло.       — Рейнхард, — выдохнул Генрих, его голос был напряженным, — О, боже, да.       Рейнхарда не отводил своих глаз от его, и этот взгляд держал Гиммлера в плену, пока Гейдрих вел его все ближе и ближе к кульминации. Комната наполнилась влажными звуками и прерывистым дыханием Генриха, воздух был густым от желания.       С последним отчаянным толчком бедер Гиммлер кончил, его разрядка была горячей и мощной. Гейдрих принял все, сглотнув с довольным вздохом, прежде чем отстраниться, чтобы посмотреть на возлюбленного.       — Чувствуешь себя лучше? — спросил он дразнящим голосом.       Генрих не смог сделать ничего, кроме как кивнуть, его тело обмякло, а разум затуманился от удовлетворения.       — Мм, — пробормотал он, его глаза остекленели от удовольствия.       Рейнхард усмехнулся, облизывая губы, прежде чем снова подняться на кровать, чтобы поцеловать Гиммлера.       — Хорошо, — прошептал он, его голос был полон любви.       Генрих, чувствуя себя более живым, чем за последние недели, осторожно потянулся, чтобы коснуться твердой выпуклости, образовавшейся под тканью спортивных штанов Гейдриха. Его рука дрожала, сердце колотилось. Он никогда не был столь открыто нежен, и не нуждался столь нагло.       Гейдрих заметил его застенчивость и положил свою руку поверх его, направляя ее к своей эрекции.       — Все в порядке, — пробормотал он, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Генриха, — Не бойся меня.       Воодушевленный теплом голоса Гейдриха, Гиммлер сжал его сильнее, его большой палец провел по всей длине сквозь ткань. Он наблюдал, как глаза Рейнхарда закрылись, а его дыхание сбилось.       С внезапным приливом смелости Генрих сдвинул пояс спортивных штанов вниз, освобождая член Рейнхарда. Он был твердым и горячим, и этот вид заставил пульс Гиммлера участиться. Он оседлал бедра Гейдриха, его собственный член касался мягкой ткани одеяла.       Его глаза встретились с глазами Гейдриха, и он увидел отражавшееся в них желание, невысказанное приглашение. Он наклонился, его член скользнул по животу Рейнхарда, когда он соединил их губы в глубоком, ищущем поцелуе.       Руки Рейнхарда легли на его бедра, удерживая их на месте и начиная покачивая его тело, создавая восхитительное трение, которое заставило их обоих задыхаться в поцелуй. Комната была наполнена звуками их поцелуев, шелестом простыней и шлепками кожи о кожу.       Пока Гиммлер продолжал тереться о Гейдриха, он чувствовал, как внутри него нарастает напряжение, давление, которое было одновременно ужасающим и волнующим. Он никогда раньше не чувствовал себя так, никогда так отчаянно не хотел быть заполненным, быть заявленным другим мужчиной.        Руки Рейнхарда переместились на его задницу, сжимая и массируя, пока Гиммлер стонал в поцелуй.       — Генрих, — выдохнул он с отчаянной мольбой в голосе, — Я люблю тебя.       Гиммлер прервал поцелуй, его глаза сияли эмоциями.       — Я тоже тебя люблю, — пробормотал он, слова были грубыми и честными. Он расположился между ног Гейдриха, не отрывая взгляда от лица возлюбленного.       С дрожью предвкушения он опустил рот к члену Гейдриха, высунув язык, чтобы попробовать предэякулят, блестевший на кончике. Глаза Гейдриха закатились, у него перехватило дыхание, когда он почувствовал, как его окутывает влажное тепло.       Гиммлер вобрал глубоко, его горловые мышцы работали, когда он мотнул головой. Это было молчаливое признание в любви и доверии, его рот поклонялся телу Рейнхарда с пылом, заставившим их обоих дрожать.        Руки Рейнхарда зарылись в его волосы, хватка была крепкой, когда он направлял его движения.       — Вот так, — прошептал он хриплым голосом, — Вот так, моя любовь.       Глаза Генриха закрылись, он сосредоточился исключительно на том, чтобы доставить удовольствие своему партнеру. Он чувствовал, как напрягаются бедра Гейдриха, как они отрываются от кровати, когда он приближался к кульминации. Власть, которой он обладал в этот момент, была опьяняющей, доверие между ними — связью, более крепкой, чем любая, которую он когда-либо знал.       Когда Рейнхард достиг оргазма, он издал крик, полный наполовину удовольствием, наполовину болью. Его тело дернулось, его член пульсировал, когда он опустошил себя в жаждущий рот Гиммлера. Соленый вкус был ощутимым напоминанием об их связи.       Они лежали там, тяжело дыша, истощенные, переплетаясь телами. В комнате снова не было ни звука, за исключением стука их сердец, бившихся в такт друг другу.       — Спасибо, — пробормотал Гейдрих с мягкой лаской в голосе.       Гиммлер поднял глаза, довольная улыбка играла на его губах.       — За что?       — За… все, — ответил Гейдрих, его глаза были наполнены смесью любви и похоти, — За то, что заставил меня чувствовать себя так.       Они разделили еще один нежный поцелуй, их тела все еще гудели от последствий страсти. Утренний свет стал ярче, бросая теплое сияние на их спутанные конечности.       — Теперь, — сказал Гейдрих со вздохом, — о той прогулке…       Гиммлер усмехнулся, его веки дрогнули.       — Скоро, — сказал он ленивым голосом, — Сейчас давай просто насладимся моментом.       Они лежали там, греясь в тепле объятий друг друга, забыв о внешнем мире. Сейчас все, что имело значение, — это любовь, которую они разделяли в этот украденный момент покоя.