Save the World tomorrow

      Три года спустя              А ведь по итогу ни одно из заветных желаний Кроули не сбылось. Жалел ли он? Ни единой минуты.              В самых смелых фантазиях, где Азирафаэль наконец отвечал ему взаимностью, старый циничный демон не заходил дальше принятия второй стороной его глупых и совершенно неуместных – по любым, блин, меркам! – чувств и ухаживаний. Позволь ангел себя любить, открыто и честно, называя вещи своими именами (за двоих, потому что Кроули, ясное дело, и слова бы не сказал напрямую), и демон был бы... счастлив? Насколько это возможно, будучи демоном.              Греться в чужом тепле, напитываться светом, уверенностью и спокойствием, видеть улыбку, и всё это – без необходимости каждый-гребаный-раз искать предлог и объяснять причину. Что еще надо? Кроули бы и не посмел заикнуться о большем. Разве что за руку подержать, ну или голову на колени положить, чтобы по волосам осторожно так гладили, расчесывали их пальцами и говорили приятное, пока носом в мягкий живот не уткнешься, не зная, куда деться... Но это уже совсем дно, слюнявые человечьи нежности. Как о таком просить?              Демон Кроули не просил, никого и никогда. Он приходил, брал что хотел и сваливал, пока не хватились. Он уговаривал, умасливал, вымогал, торговался с чужой совестью, играл на тщеславии. Так-то уж точно не нарвешься на отказ: сами предложат и сами всё дадут. А просьбы – удел слабых. Смиренных долбоебов, верящих в чужую благосклонность.              Ему бы и в голову не пришло просить ангела Азирафаэля. В их многовековой игре пышным цветом цвели намеки, провокации и флирт слишком изящный, чтобы быть замеченным. В крайнем случае, ошеломительные непристойные предложения в лоб. Которые обычно заканчивались обидным и еще менее пристойным: «Ты слишком быстр для меня, дорогой». Ох, черт.              Да, о покорном молчаливом принятии говорить не приходится.       Кроули не сбежал со своим ангелом на Альфу Центавра, оставляя, как он хотел, далеко позади Ад, Рай и Землю с ее нескончаемыми проблемами.       Их не оставили в покое. Более того – покой им теперь только снится. Редкие, бесценные дни ленивого блаженства, когда можно никуда не спешить... Но они выбрали это сами.              Азирафаэль подходит тихо. Не подкрадывается, просто не шумит, чтобы не разбудить одну ревнивую тварь божью. Очень забавно, на самом деле, слушать, как ангел ругает Венди, которая оставила на его подушке черное перышко, отпечаток лапки и крысиный череп в придачу: «Ах ты тварь... божья!», а та хохочет, кашляет и скрежещет в ответ: «Не ценят наших пор-рывов!»              Эта фраза, по мнению Кроули, объясняет буквально всё на свете. Хотя его стараниями хитрая птица знает и другие.              – Когда уезжаешь? – Азирафаэль тоже облокачивается на кованое ограждение балкона.       Теперь они стоят плечом к плечу.              Кроули залипает на бирюзовую морскую гладь вдали, чувствует ласковое свежее прикосновение бриза к горячей коже – и нереальность. Для него всё происходящее здесь, в Сиракузах, всегда остается капельку нереальным. Так больше ценишь момент и тем проще (демон в глубине души Кроули на это надеется) будет отпустить, когда настанет время расставаться.              Потому что ничто не вечно. Особенно отпуск в собственном, по-настоящему родном и уютном домике. Азирафаэль и агенты по недвижимости могут сколько угодно обзывать эту малютку «виллой», но вилла – здоровенная пафосная хрень с мрамором, колоннами, садами-виноградниками и кучей пустых комнат. А тут всего четыре спальни, половина из которых – библиотека! Потому что в предусмотренной библиотеке их книги не умещаются.              – Не знаю, – бурчит Кроули с запозданием. – Только приехал, не думал еще. А что, есть планы? Или предложения?              Задавать важные вопросы и отвечать на них прямо, без ненужного кокетства – тоже свободный и обоюдный выбор.              – Ты же знаешь, что любые мои планы легко подстроятся под тебя. Но хотелось бы... представлять. Хотя бы примерно.              После разлуки они почему-то, не сговариваясь, робеют. Слова застревают в пересохшем горле, ладони потеют и просятся в карманы джинсов, а глаза за что угодно готовы зацепиться – за синее июльское небо, неприлично разросшиеся пальмы или любимые ангельские герани в расписных горшках, – лишь бы не заглядывать в глаза. Словно боясь найти в них... Или, наоборот, не найти?.. Как это работает?! Прежде по сорок лет могли не знаться, не видеться, и ничего, болтали, шутили, ругались, как ни в чем не бывало. Мешали Небесам или Аду взять верх, нарушая планы и предотвращая козни, и разбегались легко, до следующей встречи в новом столетии. Рутина.              «Именно, – внезапно озаряет Кроули, – раньше были ты, я и чужие планы. Всё просто, понятно, и повторялось из века в век. Огромное количество времени и нескончаемые смертные, которых надо к чему-то там склонять или делать вид, что склоняешь. Не было нас и наших планов. Теперь мы есть, и ты любишь меня, но иногда я сомневаюсь, всё ли делаю правильно. Может, не стоило подписываться на эту благословенную галиматью с разъездами? Остались бы почти людьми, жили бы себе, как Гавриил и Вельзевул, сколько отмерено. Ангелы, демоны... Вдруг мы ничего не изменим, только зря долбимся о лед? Тебе правда достаточно, ангел? Не жалеешь, что выбрал... нас?»              Единственный вопрос, который до сих пор страшно задавать, хотя ответ заранее известен. Азирафаэль может соврать, сам того не осознавая. Ответит по привычке, а потом спохватится. Мало ли, что он, ангел, себе думает. Вдруг что-то все-таки изменилось?              – Счастье мое, ты загоняешься, – спокойно констатирует Азирафаэль, и Кроули машинально отодвигается на полдюйма.              Телесный контакт, даже сквозь одежду, обостряет восприятие. Клубок его эмоций для ангела сейчас как на ладони. К тому же, Азирафаэля расстраивает (пусть он и упорно это отрицает), когда Кроули в разгар диалога замыкается в себе.              Го-во-рить. Словами через рот, как учила Велма – чудесная, но наглухо отбитая американская дамочка, которая не боится потустороннего. К слову, не та Велма, что из «Скуби-Ду». Эта Велма вскрывает трупы и снимает с них отпечатки всего подряд, планирует обучиться по специальности «психиатрия» и в дальнейшем помогать особо буйным чертям, а пока всё свободное время посвящает воспитанию своей не совсем (совсем не) обычной дочки. Живой пример того, что любовь слепа. И последняя ниточка, которая связывает Кроули с Адом, но вместе с тем – единственная гарантия его безопасности и невмешательства бывших коллег. По их с Люцифером прикидкам, лет на двадцать. На тридцать, если очень повезет.              А дальше грядет Второе Пришествие, и одному Богу известно, чем этот замес кончится. Главное, что шанс есть у всех.              – Я не... Ладно! Загоняюсь. Опять. Но мы не будем это обсуждать. Я не готов. И не хочу, не сейчас. Ты злишься?              – Нет, – качает головой ангел и берет его за руку, призывая в поддержку всю любовь, на которую способен.              В отличие от злобы, зависти, стыда и прочего никому не чуждого негативного мусора, на котором Кроули теперь приходится концентрироваться, чтобы распознать в воздухе, любовь Азирафаэля всегда с ним. Самая пугающая и одновременно самая восхитительная данность в мире. К ней оказалось невозможно привыкнуть.              Жаль, что взамен ангелу досталась треклятая демонская способность улавливать в окружающих всякую дрянь.              «Не дрянь, – возражает Азирафаэль при каждом случае. – Полезное. Я всегда буду знать, когда особенно нужен тебе».              Или когда какой-нибудь серафим с горы притворяется добрым дедушкой, а на самом деле не прочь тебя угондошить.       Ну, так-то да, сплошная польза. Знать, откуда исходит опасность для самого ангела, тому гораздо нужнее. Тогда ладно.              – Кроули, я не злюсь на тебя, когда ты встревожен. Скорее тоже начну нервничать. Но раз безотлагательных причин для беспокойства нет, постараюсь взять себя в руки. Я тебя услышал. Обсудим позже, но затягивать не будем, хорошо?              Кроули с облегчением кивает и придвигается обратно. Это его законные полдюйма ангельского тепла, так что к черту.              – Просил же: закрывайся от меня, когда всё тихо, – ворчит он, бодаясь. – Я ебанутый, это не лечится. Моя шиза на пустом месте... Она всегда будет, ангел, просто реже. Покручу в мозгу и перестану. Тебе необязательно выслушивать мое нытье всякий раз.              – А тебе обязательно слушать мое? Ты, значит, слушаешь и сопереживаешь, а мне не надо? Мы же договорились не решать друг за друга...              Правило «говори всё, что думаешь» ни фига не работает, когда в дело вступает давняя привычка смешивать себя с дерьмом. Кроули проще считать это самоиронией и атавизмом – таким слегка устаревшим залогом выживания. Когда знаешь, что твои проблемы никому не интересны, а большинство им только порадуется, язык меняет пластинку сам собой.              И вообще, что он не так сказал?! Честно ведь: есть загоны, которые никому, кроме него, не упали. Сам разберется. Однако если у Кроули беды с башкой и перегибы в плане заботы, то у его ангела иные. В искренности тот не признает полумер. Голливудские улыбки и шепотки за спиной его порядком задолбали. Азирафаэль хочет знать, откуда им может прилететь.              – Всё, всё, притормози! Я понял. Сейчас глупость ляпну, зато от души, как тебе нравится. Готов? У нас на носу гребаное, мать его, Второе Пришествие, а я не могу перестать думать о том, что ты не на ту лошадь поставил! Что надо было соглашаться на Верховного и позориться до конца, но контролировать это эфирное блядство изнутри, а не тыкаться, как слепые черви: вдруг повезет?! А вдруг мы разгадали Его замысел? Вдруг Ему все-таки не плевать на эту планету? Или… плевать…              В самый неподходящий момент кончается воздух. Резко, без предупреждения. Кроули не ждет такой подставы от своего женского тела. Пару лет назад он практически перестал пользоваться мужским – из-за таких вот «сюрпризов». Женская оболочка к месту и не к месту истекала жидкостями, от крови до слез, и чихать хотела на все попытки «чудесно» ограничить ее физиологию. Объедалась сладким, когда грустила, хохотала, как ненормальная, короче, бесила страшно, но всегда приходила в норму. Мужская же стоически терпела боль, сжимала зубы до хруста, а потом едва не откинулась.              Первым соображает, что делать, как не странно, Азирафаэль.       – Давай-ка в змею, дорогой. И не забывай дышать. Всё хорошо.              Змеиная форма Кроули ничем не напоминает прежнюю. Более стройная, если не сказать изящная, с темно-оливковой блестящей чешуей, черной пастью и почти белым брюшком. Черная мамба, ядовитая, как сама смерть. Он этого не планировал, собираясь ограничиться безобидным удавом (Кроули и ощущал себя толстым, неповоротливым, влюбленным удавом, который разве что нежно придушит и сожрет целиком), но... получилось что получилось. Интересно получилось.              Это только его форма, очень подвижная, проворная и совершенно не приспособленная к лазанию по яблоням.              – Пойдешь на руки? – Азирафаэль не повторяет ошибок: говорит шепотом, двигается медленно.              Однако Кроули не доверяет себе сейчас, поэтому спешит скрыться в доме и прячется в дальней спальне. Во избежание.              Лежать свернувшись под кроватью, шипеть и тупить, пока не отпустит – наверное, лучшее лекарство. Успокаивает расшатанные нервы. Одна из причин, почему он все-таки решил отрастить эту ипостась, не считая многовековой привычки сбрасывать старую кожу. Тоже личный выбор. Не проклятье, не чья-то прихоть. Оглядываясь назад, Кроули понял, что ему нравилось быть рептилией. Азирафаэль его поддержал. Правда, в этом вопросе Азирафаэлю не то чтобы давали выбор, скорее поставили перед фактом, но ангел не только не испугался и не огорчился – обрадовался: «Ты сделал то, чего хотел. Я очень рад».              Кроули лениво покачивает кончиком хвоста, играя с золотой печаткой. Та остается на нем даже сейчас, когда он максимально далек от понятий «спутник жизни» и «ангельский», и это тоже по-своему утешает. Значит, так и должно быть. Хороший знак.              – Вытерпишь меня до Рождества? Или... долго? В смысле долго засиживаться на одном месте нам обоим – это глупо?              Трусливая неуверенность никак не оставит его в покое. Ей, неуверенности, нужно подтверждение: твои желания нормальны, твои планы имеют право на жизнь. Кроули презирает себя в такие моменты, но уже меньше.              Трудно презирать себя полностью, когда тебя, одичавшего в одиночестве (ворон, при всех ее плюсах, компанию ангела не заменит), сначала накормили домашней едой, потом выгуляли по живописным вечерним Сиракузам, избегая скоплений туристов, что падки на палаццо и ветхие церковки, а после усадили укачиваться в раритетном кресле-качалке, достаточно широком и крепком, чтобы удержать двоих.       Троих, потому что «тварь божья» всё же до крайности ревнива.              – Наоборот, мало. Оставайся. По-моему, ты и так слишком много на себя... Ох!       Азирафаэль заводит руку ему за спину, собираясь поскрести между лопатками, но Венди предупреждающе клокочет. Слова ей ни к чему.       – Уэнздей!              Та, похоже, не сомневается, что автоматически оформила и приобрела единоличную собственность на Кроули в день, когда подбитым истребителем свалилась ему на голову. В Шотландии. В среду. Демон уже успел развернуться и даже сделал шаг, чтобы со всех ног бежать обратно – исправлять чудовищную, как он считал, ошибку, но получил птенцом по затылку. В итоге «Бентли» так и осталась у благодарных киношников. Летать по улицам Лондона его верная Детка, лишившись источника оккультной силы, больше не могла. Зато у сварливого комка черных перьев еще оставался шанс.              «Напомни-ка, что мешает нам исцелить это животное чудом и отправить восвояси?» – мягко любопытствовал ангел, наблюдая, как сонный демон пытается накормить голосящего демоненка кроличьим мясом и не лишиться пальцев.              Кроули и сам до конца не понимал, что ему мешает. Лечил, кормил, придумал имя, разрешал восседать у себя на плече на манер пиратского попугая и готовился отпустить, когда придет время. Птенцам ведь положено улетать от родителей.              Однако Уэнздей полетала, вернулась и не пропадала больше, незаметно для Азирафаэля превратившись в Венди и обещав прожить полсотни лет. В неволе, при хорошем уходе, особо удачливые сородичи этой крохи жили долго и счастливо.              «Лет двадцать, – мысленно поправляет себя Кроули. – Ну, тридцать, если очень повезет. Не ценят тут наших порывов».              А вслух бодро заявляет:       – Как хотите, ребята, но до Адвента вам придется найти общий язык. Я исчезну на какое-то время. Надо кое-что закончить.              Рука Азирафаэля замирает на спине, и Кроули нетерпеливо дергает плечом, мол, чеши, не отлынивай.              – Если это то, о чем я думаю... Сокровище мое, ты уверен, что в этом есть необходимость? И почему сейчас?       – Она почти готова, ангел. Осталось только жизнь запустить. Пока закрепятся, пока размножатся... Короче, время есть.              Маленькая невзрачная планета, когда-то бывшая пустыней. Ее не разглядеть с Земли, и Небеса едва ли помнят о ней.              «Трудно придумать намек прозрачнее, да, Господи? По крайней мере, я буду знать, что сделал всё возможное».              – Отделочных работ там еще, конечно, тьма тьмущая, но в целом…       – Это будет замечательное место. Уверен, ты отлично всё продумал и устроил. Ты мастер свое дела.       – Скажешь тоже, – фыркает Кроули, спешно ища, за что зацепиться поплывшим взглядом.       – И скажу. Столько раз, сколько потребуется: ты очень талантливый.       – Угу. Если не пригодится, сделаем своей резиденцией, – натянуто шутит Кроули. – Не пропадать же добру.              Сколько себя он на самом деле вложил в этот хрупкий мирок, сколько мест облетел, собирая недостающие знания, никому не известно. Разве что ангел догадывается.              – Тебе понадобится помощь. Чертеж подержать, к примеру. – Азирафаэль обнимает его крепче, игнорируя вороний клекот.              – Будет лучше, если ты останешься.       Кроули думает об участившихся катаклизмах и крошечных не благословениях даже, и тем более не добрых ангельских делах, а намерениях. Об искрах благодати, которые они с Азирафаэлем рассылали повсюду, чтобы не привлекать к себе внимания. Пресловутые лучи поддержки, которые могут ненадолго согреть сердце и придать веры в лучшее, открыть второе дыхание. Помочь осознать, что еще не всё потеряно, и обернуться чем-то... правильным? Не благословение праведника, которое одобрено свыше и непременно увенчается успехом. Нет, просто банальный шанс.              И, в противовес этому, очень мелкие чудодейственные «занозы» в задницы тем, кто в край оборзел. Сломанный телефон, пробитое колесо, лифт, застрявший аккурат перед важной встречей. Опять же, шанс споткнуться, отбить себе что-нибудь ценное и, пока растираешь ушиб, задуматься о жизни. Да, всем не поможешь, всех не накажешь, но вряд ли кто-то в принципе ждал грандиозных свершений от рядового ангела и демона-оптимиста, верно? Они и Апокалипсис когда-то не допустили по чистой случайности! Стечение обстоятельств.       Делай то, что в твоих силах, Антариэль.       Раньше он этого не понимал.              – Кроули, мы уже достаточно сделали для этой планеты, чтобы оставить ее ненадолго. Я не собираюсь рисковать тобой! Мы пойдем вместе и вернемся вместе. Не обсуждается. Даже если я буду болтаться рядом бесполезным балластом, то хотя бы спину тебе прикрою. Смеешься? Ну-ну. Напомнить, с мозаики из скольких деталей ты начинал? Из тридцати!              – И это была гребаная диснеевская принцесса! – Кроули неприкрыто ржет. Он много смеется, когда они вместе. – Ангел, ангел, ангел...              Азирафаэль тогда, в их первые и самые нестабильные месяцы под одной крышей, действительно таскал ему пазлы с картинками из мультфильмов и – кошмар! – наборы для детского творчества.       «Чтобы ты не скучал».       Нет, чтобы вспомнил, как собирать целое из частей. Как сотворить что-то новое. По схеме, по инструкции, но создать что-то свое из ничего. Демоны творить «из ничего» не способны.              Первое, что ваяет Кроули, когда руки наконец перестают судорожно трястись от страха всё испортить – кольцо. Он может купить самое изысканное, самое дорогое украшение, достойное его ангела, но чутье, наитие подсказывает: это будет не то. И Кроули делает сам, пожертвовав любимыми запонками, одним заныканным шедевром ювелирного искусства и столешницей. Промахивается с размером, и перстень в виде свернувшегося змея налезает только на мизинец, но Азирафаэль приходит в восторг от подарка, не желая слушать оправдания, самобичевания и клятвы купить другое.              Обручальное. Настоящее. Достаточно идеальное для того, кто предпочел Небесам земного криворукого полудурка.              Возможно, когда-нибудь однажды в лохматой рыжей голове все-таки совьет гнездо и навеки поселится убежденность, что он, Кроули, важен, нужен и любим сам по себе, независимо ни от чего. Но три года – срок слишком маленький, хотя Азирафаэль очень старается, доказывая словом и делом, что всегда выберет его.       «Мой замечательный, чудесный не-ангел. О чем ты мечтаешь? Почему грустишь? Расскажи. Говори со мной, Кроули! О чем угодно. Я хочу знать о тебе больше».              Это так похоже на попытку искупить «невнимание» и наверстать упущенные века, что хочется орать и делать гадости, а лучше сбежать подальше. Иногда Кроули желанию поддается и сбегает куда-нибудь в Австралию, прикрываясь миссией по спасению аборигенов. Или Азирафаэль может в сердцах обозвать его трусливым демоном. Да, порой оба возвращаются в замкнутый круг, из которого демонским чудом вырвались, но неизменно мирятся и разговаривают.              Им нельзя друг друга терять. Они не хотят друг друга терять. Настолько, что когда Азирафаэль замечает, как дергается Кроули всякий раз, стоит кому-то позвонить или постучать в дверь книжного магазина, он первым предлагает переехать.              «Признаться, порой я тоже боюсь, что на пороге окажется Гавриил. – И шутка, и нет. – Ты не чувствуешь себя в безопасности? Здесь нам ничто не угрожает, но мы можем податься в теплые края... А где бы ты хотел жить?»              Бережное объятие и этот вопрос значили для Кроули больше, чем для многих людей – предложение руки и сердца.              – Ладно, я согласен. Идем вместе, раз ты так хочешь. – И добавляет, смягчившись: – Спасибо. В одиночку там... пусто?              Азирафаэль совсем недавно, в их предпоследнюю встречу, наконец перестал спрашивать разрешения на поцелуй у своей... по документам выходит, что все-таки жены. Хотя мужской паспорт Анита Дж. Фелл хранит в пространственном кармане, на всякий случай. Где-то неподалеку парит и водительское удостоверение на имя Алистера Зельды Фелла.              Сознание на секунду выдает системный сбой. Для бывшего демона по-прежнему в новинку, что хватать за лацканы могут не только желающие начистить ему морду. Хотя обжигающий, властный, почти болезненный поцелуй, когда чужой язык бесстыдно и настойчиво раздвигает губы, не оставляя других вариантов, кроме как подчиниться и впустить, сам по себе сродни удару под дых. Темная сторона в Азирафаэле просыпается всё реже, но сегодня ее визита следовало ожидать.              – Кр-ра! Гнездо р-развр-рата! – возмущенно скрипит упорхнувшая на шкаф Венди. – Имей совесть! Где твоя совесть, стар-рая шлюха?              – Я расскажу, – обещает Кроули, уткнувшись пылающим лбом ангелу в шею. – Соседи бывают... разные. Не поверишь.              – Поверю чему угодно, – рвано выдыхает Азирафаэль. – Полетаешь со мной над Стромболи? Когда твоя птица угомонится.              «Ох, ангел ты мой. Играть в догонялки над постоянно извергающимся вулканчиком – самое то, чтобы выпустить пар».              Хотя кого он обманывает? Всё, что следует за словом «летать», для Кроули прекрасно по умолчанию. Черные крылья, любопытные и окрепшие, радостно трепещут, готовые раскрыться и явить себя миру хоть сейчас.       Он не раздумывает.              – Конечно, да! Это свидание? Или будем пугать туристов? Явим им... что-нибудь крылатое? Не уточняй, ангел, я в деле!              Его гладят по голове и очень мягко, украдкой тянут за отросшие рыжие пряди, собственнически накручивая те на пальцы. Инстинкт, вроде безобидный, но местами нехило так напрягает. Кроули надеется, что разрываться между свободой и ангелом его никогда не заставят. Не то чтобы он не готов сделать этот выбор, просто не хочет думать, что выбирать однажды придется.              И верит, отчаянно верит, что всё кончится хорошо. Так или иначе.