Влюбленный Никомед

Измученный путешествиями, длительностью во двенадцать лет скитаний по миру, вдоль и поперек, взят долгами за бороду, велик на известности, уставший от краха каких-либо мыслей пред ценой — «Я» или высь искусств сих дней... Поклен отчаялся. Опьянённо глядел на свои великие дела, исписанные пьесой на бумажных отрывках. Но когда приходил дневной свет, а Поклен являлся к своему трудовому месту трезв, на бумагах он видел лишь уродство, с приправами красивого юмора, что сам вырывался в трагичном слове мимо его собственных желаний. Но свет надежд средь неба морочного решил снова ступить на порог к нему, когда Поклен одержал письмо от мецената, герцога Филиппа Орлеанского, с восхитительным приглашением — «... к выступлению на королевской сцене, Вас,... Вместе со своими актёрами.. ». Пред самим королём. Всю ночь Поклен не мог найти себе места. Метушился во сомнениях своих возможностей. Ведь трагика из-под его руки — ничто! Он пишет и играет второсортное и низкое, о чём и подумать не мог, чтобы восхитить полный зал придворных шляхтичей, гостей тщеславных и почтенных, и, конечно же, короля, Его Величества Солнца. Он не будет так одарён овацией, как восхитительный Пьер Корнель иль тот же Жан Расин! И актёры его труппы никак не профессионалы, а чуть ли не простой люд. Никакой драматург не желал присесть с Покленом в одном месте, потому что он писал «для мужиков» и неприличного низкого смеха. Но вот, откзать себе он не позволил. Он выступил на королевской сцене, отдав согласное письмо герцогу. ... *** 24 октября, 1658 года Мольер встал перед судьбой своих актёрских трудов с трагедией восхитительного Корнеля «Никомед», в королевской резиденции Лувре, на глазах у до верху заполненного зала. Множество заинтересованных лиц — прекрасных дам и знаменитых придворных господинов. Музыканты уже были готовы играть ненастные Поклену мелодии, а актёры уже начали корчить трагические лица. Только вот никому не было известно, было ли это задумано, ли такими они были на самом деле. Молодой король простился с заботами и занял место в королевском бенуаре. Гости в пышных раскрасных нарядах и блестящих драгоценных камнях на себе уже увлечённо ожидали начала. « ... Отрадно видеть мне, что блеск великих дел, Царить у вас в душе мне помешать не смел; Отрадно сознавать, что войска предводитель, Увенчанный венком лавровым победитель...» И ни раскрасная атрибутика, ни итальянские маски из ярких прикрас, даже отчеканенны на каждом звуке слова не коснулись зрительского сердца... Актёры выжимали из себя всё на главокружительных репликах, изгибаясь в три погибели пред залом. А Поклен, в свой черёд, всевозможно отчаялся лишь по лицам герцога и короля. Он, стоя средь сцены, забылся на словах, обречённо глядя на то, как Его Величество разглядывает далеко не происходящее пред ним и скучающе теребит пальцы, пусто вонзив взор в никуда. Герцог лишь равнодушно оглядывался, создавая вид слушателя. И впервые он промахнулся на слове. Забыл, что должен был сказать и издал лишь длительное мычание озадаченности... Актёры бледны, как покойники, а сам он раскраснелся, как с мороза и схватился за грудь. Тишина в зале непоколебима. И никто ему не подыграл. И сам он не мог дальше владеть своим телом. Никогда такого прежде не случалось. Ноги будто вросли в несчастные половицы под ним, а в горле с треском пух ком, размером со слона и весом в тысячу тонн! — Ваше Величество, позвольте мне попросить... — пересилив себя, вдруг молвил Поклен, склонившись пред лицами зала, — позвольте мне, Солнце всей жизни нашей, поставить... Комедию! Скучающий король снова лениво перекатить тучный взгляд на актёра, задумавшись о полном порядке гостей. Не распустить же отчаянный народ, не позволив ему ни всплакнуть, ни рассмеяться. — Не теряйте, артист, времени, — кратко ответил тот, взмахнув на него рукой, отдав волю на любые затеи, лишь бы развеять нашедшую скуку и серость