Место

      Марин, поплотнее укутываясь в одеяло, раздумывает об их сегодняшних взглядах друг на друга. Запланированная поездка всей компанией состоялась, и больше всего он боялся, что Аркаша отстранится от него, больше не будет так близко общаться, если вообще не перестанет. Но всё оказалось совсем иначе. Аркаша целый день был тихим рядом с ним и безостановочно сжирал взглядом, изучал, словно впервые видел. И явно о чём-то думал. Марин всё не мог понять, о чём же.       Хотя очень хотелось узнать, они всё не могли остаться наедине. Это раздражало невероятно. И только Марин в мыслях о нём начинает проваливаться в сон, как открывается дверь в его комнату. Он переворачивается на спину, чтобы посмотреть, кто пришёл, и, что для него правда неожиданно, видит уставшего Аркашу без футболки. В одних, чёрт подери, домашних шортах. — Привет, — тихо произносит он, осторожно прикрывая за собой дверь. — Привет, — настороженно отвечает Марин, приподнимаясь на локтях. Он, следя за другом, подходящим всё ближе и ближе, не глядя включает лампу на прикроватной тумбочке. — Что-то случилось?       Марин спрашивает, прекрасно зная, что разговор этот должен был состояться. Аркаша садится рядом с ним на кровать, и Марин не отодвигается, чтобы дать ему побольше пространства, а, наоборот, прижимается к нему бедром под одеялом, чтобы хоть чуть-чуть прикоснуться. Как же ему этого не хватало. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сознаётся Аркаша, уводя взгляд в стену: Марин смотрит на него слишком проницательно и понимающе. — Знаю. — И… что ты думаешь на этот счёт?       Марин пожимает плечами, поднимаясь. Теперь он сидит, прикасаясь ногой к его спине, кусает губу, пока внизу живота творится что-то сумасшедшее от одного его запаха. Аркаша поворачивает голову в его сторону именно в тот момент, когда Марин облизывает губы.       Они настороженно смотрят друг другу в глаза, словно проверяя, готовы ли к большему. К гораздо большему «большему», чем то, что сейчас между ними есть.       Они могут остановиться, разойтись по комнатам и больше никогда не затрагивать эту тему, но Марин наклоняется к нему. Ближе. Ещё ближе. Смотрит из-под трепещущих ресниц на его приоткрытые губы, и Аркаша сдаётся. Сдаётся так быстро, как никогда ещё не сдавался ни при каких обстоятельствах. Он накрывает его ладонь своей и придвигается настолько близко, что они начинют чувствовать на губах сбившееся дыхание друг друга. Марин снова облизывает губы, пока сознание дурманится вязким предвкушением.       Они случайно одновременно поднимают взгляд, сталкиваются и, чёрт возьми, смущаются, словно они не взрослые тридцатилетние мужчины, а пубертатные подростки, ещё не знающие, что такое секс. — Хочешь? — просто спрашивает Аркаша, приближаясь к его губам настолько близко, что любое лишнее движение приведёт к их неизбежному соприкосновению. — Хочу, — прикрыв веки, признаётся Марин, а внутри от одной близости их лиц всё смешивается, вызывая жар по спине.       Аркаша не ждёт, не удлиняет момент, а просто прижимается своими губами к его. Марин тут же отвечает на поцелуй, накрывает его затылок свободной ладонью, жмётся, окончательно пропадая в наслаждении.       Они быстро сцепляются конечностями, падают на маринову двуспальную кровать, непристойно потираясь друг о друга причинными местами. Аркаша над ним нависает, быстро распределяет их ролями, усаживаясь между раздвинутых ног друга, и, не контролируя себя от слова совсем, опускается быстрыми смазанными поцелуями по его шее, как всегда делал с девушками. Только Марин хочет посильнее, чтобы на чувствительной к таким прикосновениям коже остались хотя бы едва заметные следы, хочет прочувствовать болью его поцелуи, а потому сжимает в ладони его спутанные волосы на затылке, прижимая. Аркаша, хоть и не очень соображая, намёк понимает и поэтому целует более жадно, теряя голову от запаха и вкуса его кожи. Его холодные ладони с лёгкостью проникают под футболку, и Марин не сдерживает тихого робкого стона. А Аркаша от этого возбуждается за считанные мгновения, чувствуя, как вспыхивают щёки. — Записываешь меня в нижние? — с улыбкой спрашивает Марин, когда Аркаша останавливается, чтобы просто перевести дыхание.       От Марина слишком (слишком!) хорошо. — Да, — шепчет он ему в шею, — а ты против?       Марин в ответ шумно усмехается, изворачивается и целует, понимая, что они оба влипли по самое «нехочу» и сходят с ума, собираясь потрахаться, когда в комнату в любой момент может зайти кто-то из друзей. Хотя зачем им это? Все уже давно улеглись. Но это всё равно риск, и им обоим нравится.       Аркаша, расслабленно целуя чужие губы, своими шаловливыми ручонками стягивает его шорты, и Марин помогает снять их до конца. С шумом они падают на пол, но им плевать. Марин обвивает руками его шею, целует, как в последний раз, и Аркаша не сдерживает тихого стона, растворяющегося на их губах.       Они постепенно привыкают к движениям друг друга, выгибаются так, чтобы соприкасаться каждой клеточкой кожи, не стесняются негромко постанывать, заглушая звуки поцелуями. Аркаша закатывает маринову футболку до ключиц, отрывается от чарующих сознание губ и переходит с колючей щеки к шее, с шеи к заметно выпирающим ключицам, с ключиц к тяжело вздымающейся груди, с груди к животу. Его горячий шершавый язык проскальзывает по рельефу мышц сначала по направлению к рёбрам, а потом — к паху. Марин приглушённо стонет, весь мечется по постели, извивается, пальцами сминает одеяло, простынь, а когда Аркаша, подняв на него свой тёмный, потерявшийся в чувствах взгляд, медленно-медленно стягивает бельё, затем оставив его где-то позади себя, то Марин вцепляется в его пряди пальцами и прогибается в пояснице, теряя пошлый стон.       Аркаша несдержанно выдыхает, обжигая горячим дыханием низ живота.       Марин разрешает. Марин, робко раздвигая ноги шире, разрешает ему прикоснуться к паху, разрешает ему взять запрещённое, разрешает быть первым (и последним). Его член выделяется рельфом на боксерах, пачкает чистую ткань выделившейся смазкой. А Аркаше так нравится думать о том, что Марин так возбудился из-за него, что он хочет большего, что хочет… — Давай же, — просит он пристыженно и едва слышно, когда Аркаша нерешительно замирает, оттянув резинку. — Ты брал презервативы? — неловко спрашивает Аркаша, стягивая нижнее бельё. — Д-да, — отвечает Марин дрожащим от удовольствия голосом. Аркаша при интимном свете лампы выглядит до невозможного сексуально: его взгляд, строгий, но при этом взволнованный и властный, пронзает стрелой сердце, его румянец на щеках выдаёт возбуждение, его ладонь, медленно скользящая по вставшему члену вверх-вниз, дурманит разум, а, ах, его блестящие красные губы… — В тумбочке, в последней полке… — Аркаша поднимается и, оторвавшись от удовлетворения… друга? Ладно, это они решат позже. Так вот, оторвавшись от дрочки другу, он наклоняется к полке, совершенно случайно прижимая чувствительный член Марина к его низу живота, совершенно случайно потираясь совсем не мягкой тканью шорт, и, усмехнувшись, достаёт и презерватив, и запечатанную смазку. А затем, заранее предположив, чем всё происходящее закончится, вытягивает из пачки салфеток, стоящей на тумбочке, одну и оставляет её там же. — Чего улыбаешься? — спрашивает Марин осипшим голосом. — Да мы как будто в каком-то дешёвом порнофильме: смазка в прикроватной тумбочке, мы в отеле и… — И ты собираешься трахнуть меня, — заканчивает за Аркашу Марин, хватаясь за его плечи. Они снова случайно сталкиваются взглядами, и в этот раз почти не смущаются, только поглощают друг друга душащим желанием. — Марин… — срывается с аркашиных губ, когда Марин впивается ногтями в его кожу. От того, чтобы провалиться в пучину страсти и громких стонов, смешанных с растягиванием имени, их отделяет один шаг. И они оба это понимают, не планируя останавливаться или замедляться, чтобы сделать выбор. — Я хочу с выключенным светом и в коленно-локтевой, — выдыхает Марин ему прямо в губы, а затем целует в уголок губ — по-особенному интимно — и медленно переворачивается на живот. — Выключи, пожалуйста.       Аркаша, потеряв дар речи от представшего вида, не отрывает взгляда от красивых плавных изгибов, параллельно выключая свет. Становится темно — и Аркаша перестаёт его видеть, но слышит шелест ткани. Его ладони удачно устраиваются на пояснице, большие пальцы находят, а затем и поглаживают ямочки Аполлона — и Марин глушит измученный стон в подушке.       То, что он представлял, впервые вводя в себя игрушку в душе, исполняется прямо сейчас. И от этого так плохо, что хорошо.       Аркаша кусает губы, едва сдерживаясь, чтобы не трахнуть его так, без смазки и защиты. Марин горячий, гибкий и невозможно милый, когда смущается, и Аркаша больше не может терпеть, дрожащими пальцами распаковывая смазку. — Сразу входи, только медленно, — шёпотом просит Марин, сжимая в ладонях подушку. Аркаша не понимает ничего, кроме «медленно», поэтому накрывает его тело своим, склоняясь к лицу. — Повтори, пожалуйста, — просит Аркаша, только сейчас замечая, насколько низким и хриплым стал собственный голос. — Блять, ну Арка-аш… — пристыженно тянет Марин, поворачивая голову в сторону. — Прости, я не услышал, — ласково отвечает Аркаша, а затем оставляет виноватые поцелуи на виске, щеке, подбородке. Целует, пока Марин не расслабляется и не сдаётся. — Входи сразу, но медленно, — повторяет он снова шёпотом, срывающимся от чувств, переполняющих его. А у Аркаши от его слов голову сносит. — Блять… — ругается он, сходя с ума от ощущений внизу живота.       Он медленно отодвигается, не желая оставлять Марина без горячих прикосновений коже к коже, а затем совершенно не медленно — путаясь в ногах — стягивает с себя ненужную одежду. Марин просто вышел из его самых смелых пошлых фантазий. Невероятный.       Шелестит упаковка презерватива, щёлкает тюбик смазки. Марин прячет свою смущённость в подушке, даже не осознавая насколько хорошо сейчас выглядит. Аркаша больше не говорит ни слова, а Марину очень хотелось бы услышать его голос, говорящий о том, что он хороший мальчик, что он… Господи, но он в жизни не попросит Аркашу так называть его! Поэтому Марин мысленно просто умоляет, чтобы Аркаша сам догадался.       Аркаша тем временем выдавливает немного смазки на средний и безымянный пальцы, подносит их к сжавшейся дырочке и, сглотнув внезапно вставшую посреди горла слюну, осторожно, почти неощутимо проводит по ней. А Марин сначала охает от неожиданности, а затем тихо стонет.       Ему нравится.       Аркаша, сжав губы в полоску, чтобы не застонать раньше времени, накрывает ладонями изгиб между бедром и животом, пристраивается и всё-таки стонет, когда Марин принуждённо расслабляет себя, чтобы ему было проще войти. Каждый миллиметр ощутим — и Марин, неосознанно прогибаясь в пояснице, не сдерживает в этот раз отнюдь не тихого, протяжного стона. Его руки крепче обнимают подушку, а брови изгибаются в особенно умоляющее выражение. Аркаша не лучше: он входит так медленно, как только может, теряется в ощущениях, успокаивающе поглаживает всё его тело, куда только может достать, а губами целует выпирающие позвонки. Марин хочет свести ноги, но аркашины, раставленные между его, не позволяют. — Боже… — срывается с аркашиных губ, стоит ему войти полностью. Марин громко тяжело дышит, пытаясь прийти в себя, что не позволяет ему, собственно, Аркаша, медленно, совсем чуть-чуть двигаясь вперёд-назад и заново вгоняя его в это полусознательное состояние, из которого и выходить-то не очень хочется. — Арка-аш… — выстанывает, растягивая гласные, Марин. Его голос, словно надорвавшийся, звучит так измученно и при этом умоляюще, что Аркаша постепенно выстраивает темп, теперь размеренно толкаясь. Каждый толчок — сиплый сдавленный маринов стон. У Аркаши в геометрической прогрессии съезжает крыша, и через пару минут он уже не в состоянии контролировать ни себя, ни такт движений. — Умница, хороший мальчик, — шепчет Аркаша ему на ухо словно в небытие, а дыхание сбивается. Его разум совершенно затуманен, чтобы выдавать что-то нормальное, но он и сам не понимает, что говорит, просто поддаётся чувствам.       А Марин, вытягивая руки и двигаясь навстречу аркашиным толчкам, стонет особенно громко, услышав заветные слова. Его накрывает волной удовольствия, по телу бегут мурашки, а из лёгких моментом пропадает воздух. Он хнычет, пока тело растворяется в горячих прикосновениях и ускоряющихся толчках. Аркаша чертовка. Он словно знает его тело от макушки до кончиков пальцев ног. Он играется с ним, прикасаясь к особенно чувствительным местам и подводя его к самому краю. — Молодец, — хвалит его Аркаша, вжимая в кровать, — так хорошо в тебе, — Марин теряется в нём моментально. Бесповоротно и навсегда.       Эти невыносимо пошлые фразы и продолщающие ускоряться глубокие толчки, каждый раз задевающие чувствительное место, доводят Марина до громких стонов, разносящихся по всему номеру. А хриплые, сдержанные ускользающей трезвостью сознания, аркашины стоны, раздающиеся Марину прямо на ухо, запомнятся точно навсегда.       И, когда Аркаша и сам подходит опасно близко к краю, он опускает ладонь к паху Марина, обхватывает его особенно возбуждённый член (с него на постельное капает смазка, а головка потемнела) и начинает быстро надрачивать, заставив Марина вскрикнуть от сводящих разум с ума ощущений. Разве может быть настолько приятно? Марин неконтролируемо извивается, толкаясь в услужливо подставленную ладонь, стонет настолько громко, что почти срывает голос, и, почти порвав простынь — настолько сильно он сжал её дрожащими руками, — кончает в чужую ладонь, стыдливо пряча лицо в подушке. Аркаша, переступив край, проваливается в темноту вслед за ним, вспышками ощущая, как Марин сжимается на нём.       Оба, прикрыв глаза, глубоко дышат, пытаясь прийти в себя. Аркаша дотягивается до оставленной салфетки на тумбочке, небрежно вытирает об неё ладонь, не выходя из Марина. Ему нужно несколько шумных вдохов, чтобы аккуратно перекатить их набок, приподнять обессиленной рукой его бедро, а затем медленно-медленно выйти, нежными поцелуями в изгиб шеи гася каждый маринов стон, явно говорящий о нежелании того, чтобы Аркаша покидал его тело.       Грязные, испачканные в сперме, они успокаивают дыхание, прижимаясь друг к другу. Марин чувствует, как приятно дрожит всё тело, даже губы, и ногой притягивает к себе сбившееся одеяло, пока Аркаша, сняв презерватив, делает на нём узелок, а затем убирает его куда-то на пол.       Аркаша прижимается к нему со спины, обнимает, снова соприкасаясь голой кожей с такой же. И ему хватает пары секунд, чтобы заметить, что Марин дрожит. — Всё хорошо? Ты дрожишь, — волнуется он, опаляя шёпотом заднюю часть шеи. — Поэтому и дрожу, что хорошо, — отвечает Марин, а затем осторожно разворачивается, чтобы прижаться к Аркаше поближе и тоже обнять его.       Аркаша расплывается в неудержимой улыбке, ласково целует в переносицу и, не прекращая чувствовать жар их тел, проваливается в сон вслед за Марином, прикрывшем веки, стоило им обнять друг друга.