Under the snow

Как бы ни ярился вечерний ветер снаружи, как бы ни метал он жалящий снег в лица, скрытые под масками, и как бы пронизывающе он ни гулял по нагретой в духоте бальной залы плоти, Капитано не смеет мёрзнуть. Прикрытый взгляд, любующийся снежной пустыней, что окружает Заполярный Дворец, греет его сердце качественнее вшитого в естество Пиро Глаза Порчи. Мужчина так рад, что мгла шлема скрывает его глуповатую, широченную улыбку! Женщина рядом с ним видела это мальчишеское выражение лица баснословное количество раз – ровно столько же раз она расплывалась в улыбке сама, и хихикали они непонятно над чем, как два дурачка. Но это вовсе не отрицало, что он перестал стесняться своей радости, растворявшую в нём привычную апатию и незаинтересованность в жизни. Капитано рад. Рад просто тому, что сейчас стоит со своею ненаглядной женщиной на одном балконе, что так любовно и нежно они молчат. Ощущает не телом, но душой её присутствие, её равновеликую радость. Чем они радостнее, тем бестелеснее становятся; тем больше они желают обратиться в пару снежинок, слиться в вальсе и кружиться, кружиться, кружиться в танце бесконечно, самозабвенно любуясь глубиной родных глаз. Капитан ныне не Капитан, а какое-то неземное существо, способное лишь на созидание, любовь и прощение. Он обожает сейчас всех: вусмерть пьяного Тарталью, что заливается лошадиным ржачем над Скарамушем, которого все кому не лень путают с обворожительной инадзумочкой; циничных Дотторе, чей Оригинал почтил всех и Царя-Батюшку в том числе личным присутствием, и потягивающего вино Панталоне, что в уголке под ручку не танцуют, но сплетничают обо всех и прерывают этим свои обычные полюбовные споры; даже Арлекино, что считает своим долгом доказать тезис "Лучший кавалер для дамы – другая дама", уводя каждую приглянувшуюся ей иностранку из-под взора хлопающего глазами супруга, что от шока и возмущения и слова вымолвить не может, – даже Арлекино заслужила в этот вечер-или-уже-полчетвёртого-ночи снисхождение и божескую любовь Капитано! Прощает Капитано сейчас и бессмысленный нежный шёпот ему на ухо (по необъяснимым ему самому причинам он никогда не выносил этого), мечтательно прикрывает глаза, несколько склоняется ближе к безостановочно болтающим что-то алым губам и слушает, слушает... Запоминает каждую интонацию, каждый красиво растянутый слог, каждое восклицание и возмущение... Но не только на прощение он сейчас способен, и на действия Капитано не скупится. Пробравшись одеревевшей от крещенского холода рукой под наспех наброшенную на плечики меховую накидку, притягивает ближе к себе – перед сим снимает перчатку, желая каждым нанометром кожи осязать, трогать, гладить кожу меж лопаток, вести самым концом пальца по выпуклости многовековых ожогов. Мягкими губами касается всего, до чего может дотянуться, даже не целуя, а просто осязая родное личико подле себя. Хотя иногда негромко чмокает изгиб брови, горбинку носа, покрасневшую скулу. Синьора замолкает, поняв, что с тем же успехом она может тараторить что угодно, а не только своё экспертное мнение касательно премерзкого в этот раз шампанского. Цыкает с улыбкой и позволяет прижимать себя ближе, обнимать и вести вверх-вниз по открытой платьем спине. Его вторая рука, не менее продрогшая и так же свободная от шёлка перчатки, перебирает струящеесе по стройному силуэту золото волос, что колышется успокоившимся на пару ценных им обоим мгновений ветру. Отголосок утренней метели вовсе сходит на нет, предлагая Снежной мерный, медленный снегопад вальсирующих снежинок. Те падают на блаженно замерших божьих детей, в ленивом танце покачивающихся из стороны в сторону. — Вам бы подошла коса. — шепчет Капитан над её головой, не размыкая ни глаз, ни объятий, ни, кажется, даже губ. — Так заплети. И он заплетает. Поворачивает женщину к себе спиной, чмокает в скулу и творит с её волосами... грех будет назвать это волшебством, но он старается. Старается так же, как в тот миг перед балом, когда она попросила подвести ей глаз тушью. Ровная линия, идеально подчёркивающая форму глаза Синьоры, – звучало не так уж и сложно, но слишком сильно Капитано тогда отвлекался на трепет её ресниц, на алость её по привычке приоткрытых губ, на выпуклую посадку глаз... Прядь ложится на прядь, всё вплетается, заплетается, Капитано боится хоть на миг перестань трогать морозный атлас, хоть на миг боиться оторвать не дрожащие руки от тонких златых нитей. Осязать их великолепие в руках сродни первичным потребностям по пирамиде какого-то Масла, как пить, есть, спать и курить. Чудо, воплощённое в её волосах, ныне заплетено в чёрт знает что, честно говоря, но Капитан всё так же лыбится, водя пальцами по гладкой тугости косы, какую он держит на конце. Без раздумий распустив собственные волосы, завязывает синей ленточкой прочный узелок, для надёжности просунув с одной и высунув с другой стороны аккуратно выуженные из основной массы тонкие прядки. Уже готовясь повернуть Синьору к себе обратно, Капитан всё же нежно заставляет её задрать голову и оставляет на лбу неприлично громкий поцелуй. Оставив женщину почти дезориентированной, плутаво прячет руки за спину и хулигански лыбится, несказанно довольный собой. Натура у женщины мстительна, а потому за воротник она тянет его к себе, хозяйски обхватив за краснющие уши, но губы застывают в милиметре от уголка рта. Пусть ручки женские облачены в кружево перчаток, они безошибочно ощущают излучающийся от ушей Капитано мороз. Недовольно цыкнув, она накрывает их полностью не менее воздуха холодными ладонями. — Продрог. — твёрдо замечает Синьора, ругающе похлопав впалую щёку под мглой шлема. Всё-таки украсив переносицу Капитано алой помадой, женщина настойчиво и не потерпя возражений тянет его за собой обратно в бальную залу. И идут они под ручку, как Обломов и Штольц, пока ещё не шатаясь пьяно, но уже хихикая и целуясь и, слава Царице, не плача.