Фиалки

Фиалки давно отцвели в старом замызганном стакане – Феодосия Семеновна смотрит на его убогие грани, когда дотошный чурка-следователь в очередной раз задает свои тупые вопросы. Знала – не знала, видела – не видела, понимала – не понимала... - Отъебись, - хочется сказать ей ему в его холеное, жирное от съеденной на обед курицы лицо, - Свали нахуй. Андрюша, конечно, не любил, когда она бранилась – а бранилась она часто: соседка с ее неисправным краном, продавщица, неправильно рассчитавшая ее, учитель в школе у Юрки, который никак не хотел вытащить мальчика в четверти... Он, ничтожно смущаясь, брал ее за руку и умолял шепотом успокоиться, ему тяжело быть видеть, как Фенечка-Фиалочка ругается как сапожник на углу. Да и какая разница... Феодосия Семеновна в такие моменты смеряла мужа тяжелым взглядом, мечтая поскорее оказаться дома и сорваться на нем, но, по крепкой советской привычке, успокаивалась. Тридцать лет она играла роль хорошей жены, тридцать лет. Тридцать лет – до девчонки с клетчатым портфелем в речке Грушевке, до проститутки с набитым землей ртом, до мальчишки на кладбище... До всех них была она. И останется тоже. Поэтому грязный стакан пугает ее больше, чем чурка-следователь с его тупыми вопросами, чем спокойный профиль мужа с горбинкой на носу, чем все эти фотографии. Ей-то зачем они?.. - Я ничего не знаю, - глухо говорит она. – Он хороший муж. И отец. Мы тридцать лет вместе. Она думает, что надо бы найти другие слова – как тогда давным-давно, когда зимой нашли девчонку. Надо бы наврать, что он был все эти дни дома с ней... Надо бы придумать глупые семейные истории, что у него не бывает вообще приступов гнева – хотя это и правда. Надо бы влезть в какие угодно истории, лишь бы Андрюшу не запирали в четыре стенах, не увольняли, не лишали командировок, дотаций, премий... Юрку надо растить, Любе надо помогать с ребенком... У них еще есть дела поважнее чурки-следователя, черно-белых фотографий, всех этих убогих историй... Надо бы сказать еще – и она вспоминает, безучастно и скучно рассказывает, что Андрюша половой слабак, что в постели он чаще плачет, что у нее, у Феодосии Семеновны, климакс с сорока шести лет, что он внука привез из Харькова и сам с ним сидел... Она говорит долго и нудно, не отрываясь взглядом от замызганного стакана, в котором умирают махровые веточки фиалок. Жалко. И стакан. И фиалок. И квартальной премии. Ничего теперь не будет – ни у нее, ни у Андрюши, и внука придется увезти в Харьков, и новую чехословацкую стенку не купить... И сестра узнает – а она, сука, всегда плохо о нем говорила, наверное, хотела себе такого заместо своего алкаша, и в деревне Андрюши узнают... - Отпустите его, - просит она чурку-следователя, которого заранее ненавидит за имя с суффиксом «Хан», за узкие глаза, за то, что он, нерусский, на русской земле, явно живет лучше них с Андрюшей, порядочных людей. – Он слабый... Ничтожный... Никому он вреда не причинит. Я ручаюсь. Я его изобью до полусмерти, если он подойдет к кому... - Феодосия Семеновна, - вздыхает тот. – Вы меня точно слышали? Посмотрите на снимки... Все эти дети... Он снова скучно называет имена и возраста детей – и Фенечка, как ее звал муж, слышится насмешка в его голосе. Да плевать она хотела на то, что Андрюша убил пятьдесят с лишним... Разве он мог?.. И дети эти сами виноваты, а бабы-шлюхи – их и жалеть не надо. А вот квартальная премия, внук в Харькове, фиалки в стакане... Она смотрит на ворох черно-белых снимков – один из них кажется ей знакомым. Эту девочку она помнит, она душевнобольная, олигофренка маленькая, племянница их соседки... Аня? Оля? Галя? Феодосия Семеновна вспоминает, как вежливо та здоровалась с ней и Андрюшей, когда входила в лифт, как доверчиво брала помятую конфету из рук. Об этом она, конечно, чурке-следователю не расскажет... Уже дома, далеко за полночь, Феодосия Семеновна вспомнит и то, как в день ее гибели, Андрюша вернулся поздно вечером и долго мылся в ванной, а когда закончил, она увидела, что его новые туфли испачканы землей, и бранила мужа за это, а он извинялся и подарил ей махровые фиалки... Совсем как те, что умерли сегодня в стакане на столе. Об этом тоже нужно забыть. _________________________________ Феодосия "Фенечка, Фиалочка" Чикатило, супруга Андрея Чикатило, которую многие подозревали в помощи супругу, в утаивании его преступлений и сокрытии улик.