карт-бланш на дурость

— Ты знал, что Three Cheers for Sweet Revenge от My Chemical Romance — это лучшая музыка для однополого секса? Глянцевая поверхность виниловой пластинки, которую Джисок со всей аккуратностью достает из конверта, поблескивает в солнечных лучах, настойчиво пробирающихся в комнату. Темная обложка альбома кажется Сынмину отдаленно знакомой и… вроде бы должна немного тревожить? Сынмин по-глупому моргает, чуть приоткрыв рот, пытаясь осмыслить то, что только что сказал его новый сосед по комнате. Он скользит взглядом от изображения смертельно-бледной пары, усыпанной кровью, которая выглядит так, будто сейчас набросится друг на друга с настоящими вампирскими укусами, к Джисоку, у которого на лице написано что-то для него совершенно неестественно серьезное. — Извиняюсь, лучшая музыка для чего? — спрашивает Сынмин, и голос его натягивается до предельных высот. — Для однополого секса, — небрежно повторяет Джисок — так, будто говорит о погоде или о том, что у них закончились яйца, а не так, будто вдруг поднимает тему однополого секса с человеком, которого знает лично примерно три дня и пять часов. — Чувак, это вообще-то общеизвестный факт. Сынмин никогда в жизни не слышал об этом «общеизвестном факте». — Ой, да ладно! — Джисок широко ухмыляется с озорством, застревающем на дне больших глаз, открывающихся только больше из-за бровей, заскакивающих прямиком под голубо-розовую челку. — Этот альбом буквально источает гейскую энергию. Это научно доказанный факт. Он обыденно пожимает плечами, будто действительно есть какие-то британские ученые, которые занимаются научным доказательством таких фактов, как, ну, гейская энергия музыки начала нулевых? У Сынмина кружится голова. Он слышал много диких заявлений (в конце концов, его мама слишком сильно любит смотреть телевизор, а еще он жил в одной комнате с Ли Джуёном шесть чертовых семестров подряд), но это? Это… это на самом деле просто срывает с него верхнюю часть черепа, смотрит на его напуганные мозги, словно на кучку крошечных белых кроликов, и лезет туда опасно-острыми пальцами. Он не уверен, стоит ему смеяться, паниковать или делать и то, и то разом. Сынмин подыскивает верные слова, поглядывая то на привалившийся к стене конверт от винила, то на тревожно-спокойное выражение лица Джисока, возящегося со своим новеньким проигрывателем, и гадает, не разыгрывают ли его ради какого-нибудь смехотворного видео на YouTube или чего еще похуже. Этот Квак Джисок… Сынмин верил, что ему повезло получить это место после того, как крыло общежития, в котором он жил доселе, закрыли на долгосрочный ремонт. Его лучший друг, Чонсу, прожил в этой комнате четыре изматывающих года бакалавриата (кровать все еще слабо пахнет его любимым шампунем) и заверял его, что Джисок нормальный. Ну, он действительно не отказывается убирать раскиданные по комнате носки, как Джуён, однако спустя всего всего три дня они с ним вдруг оказываются здесь. Сынмин прочищает горло, неловко ерзая на кровати и прокручивая между пальцами стилус, не зная, как скоро он теперь сможет оправиться от этого разговора и вернуться к оформлению проекта по учебе. Он снова щурится на обложку с этой ужасающей эмо-парочкой, которая выглядит примерно так же по-гейски, как и свадебные фотографии его бабушки и дедушки. — Ты… ты, эм, уверен? Джисок издает птичий смешок, наконец опуская иглу проигрывателя и заполняя тесную комнатушку трясущимся шепотом. — Чел, ты думаешь, что я это все выдумываю? Этот альбом — определение слова гомосексуальность. Джерард Уэй — практически культурная икона в этом плане. Ну, то есть, стал бы нормальный цис-гет мужчина писать все это, а потом целовать своего гитариста на сцене? В губы, чел! Прямо в губы! Сынмин вспыхивает до кончиков ушей, не спуская глаз с Джисока, который (о, Боже!) какого-то черта делает несколько шагов в его направлении и с громким скрипом повидавших виды пружин валится прямо на кровать (на кровать Сынмина, Боже!), кладя голову ему на бедро. Сынмин честно изо всех сил пытается понять, говорит ли он серьезно, пытается на что-то намекнуть или просто шутит. Может, стоит просто вести себя спокойно — притвориться что это совершенно нормально, что он уже тысячу раз чувствовал чьи-то колючие от осветлителя волосы, щекочущие голую кожу в опасной близости от края растянутых шорт, и тысячу раз слышал эту «музыку для однополого секса», даже если он девственен, как Дева Мария (ну, его… личные вещи, которые, как он надеется, спрятаны достаточно хорошо, не в счет), и разбирается в рок-группах хуже, чем в начертательной геометрии. А начертательную геометрию он едва сдал только с третьей попытки в прошлом году. Мысли Сынмина путаются страшным клубком, в который не способны были запутаться даже его бедные подвески, в переездной спешке запихнутые в одну маленькую коробочку, явно не предназначенную для бижутерии. Он отчетливо чувствует вес чужой головы и задается вопросом: неужели Джисок… каким-то чудесным образом узнал? Нет, это невозможно! Чонсу бы ни за что и никогда не рассказал ему, даже под страхом смерти. Он поклялся хранить тайну! И Джисок не мог наткнуться на вещи Сынмина за каких-то жалких три дня… верно? Вибратор спрятан глубоко-глубоко в дальнем углу его шкафа, прикрытый стопкой старых конспектов, которые никому в здравом уме никогда не понадобятся. Все должно быть в безопасности. Верно? Однако то, как непринужденно Джисок говорит о «музыке для однополого секса», наталкивает на мысль о том, что он прекрасно осведомлен и предпринимает попытки издевательства. Знает ли он? Или, быть может, думает Сынмин, возможно ли, что Джисок… тоже гей? Эта мысль взрывается у него в голове, как петарда. Нет. Этого не может быть. Джисок смотрит футбол, болеет за «Манчестер Сити», чья небесно-голубая футболка облачает его стройное тело вторые сутки подряд. Серьезно, он не особо заботится о своем гардеробе — одевается во все эти джерси любимых клубов, однотонные худи и скучные джинсы, как самый обычный натурал. Джисок дрочит на видеоигры, что-то вроде Call of Duty или GTA, Сынмин, если честно, не имеет ни малейшего представления ни о том, ни о другом. Любимый фильм Джисока — «Форрест Гамп», что, ну, тоже не особо добавляет радужных штрихов в его портрет. А еще Джисок упоминал какую-то девчонку, вроде бы Хэвон и вроде бы с третьего курса. Поэтому гей-радар Сынмина не издал ни писка за эти три дня. Но! Но Джисок лежит на кровати Сынмина и без тени смущения называет один из своих любимых альбомов «лучшей музыкой для однополого секса». Разве это не… ну, немного подозрительно? — Это, эм… Сынмин замолкает, убивая фразу практически в зародыше, и может лишь беспомощно указать кончиком стилуса на пластинку, вертящуюся под иглой проигрывателя и выплевывающую из себя слишком ритмичные удары барабанов и слишком интенсивные гитарные завывания. — Чё не так? — спрашивает Джисок, натужно вскидывая бровь, но губы его в дергаются в говяной ухмылочке. Apple следует нанять этого парня на работу, чтобы он был моделью для новых эмоджи, потому что его мимика — это что-то за гранью фантастики. Сынмин откашливается. — Я и-имею в виду… — заикаясь, начинает он, — это… точно подходит? Типа, эм, для… Он не осмеливается произнести слово «секс», потому что Джисок смотрит на него так, будто уже ожидает чего-то такого пикантного. — В смысле, эта песня… она такая быстрая, и… не знаю, она кажется немного… грубой? Ухмылка Джисока становится в три целых четырнадцать сотых раза шире, изгибаясь в дьяволоподобной дуге. — О, — изрекает он с таким блеском в глазах, будто… будто… Сынмин даже не может придумать подходящую метафору! — Так ты реально об этом задумался, да? Щеки Сынмина вспыхивают фейерверком. Он никогда не мог себе и представить, что окажется в ситуации, когда он сидит на кровати со своим (вероятно) натуралом-соседом, развалившемся на нем так, будто это само собой разумеющееся включение в их третий совместный вечер, и нахваливающим «самый гомоэротичный альбом в мире». Джисок прямо здесь, его голова на бедре Сынмина, волосы касаются кожи в опасной близости к его, э-эм, прибору, из-за чего он справедливо сильно боится даже думать, но мозг никогда не был ему хорошим приятелем, поэтому тот включается на полную мощность и подбрасывает под веки непрошеное звучание этого бешеного ритма My Chemical Romance, дополненного мокрыми шлепками чьих-то бедер о его зад. Ну, может быть, бедер одного конкретного человека с маленьким шрамом на переносице и расшибленной коленкой, чье имя начинается с «К» и заканчивается на «вак Джисок». На одно короткое мгновение перед глазами мелькает картинка: под тазовыми косточками рисуются чужие руки, тянущие на себя; нос мысленно утыкается в грубые простыни, которые он с силой сжимает пальцами; собственные коленки в его видении беспомощно разъезжаются в стороны. Сынмин вздрагивает. …о, Боже, он что, только что подумал о Джисоке в таком ключе? Он ерзает на кровати, прочищает горло и смотрит куда угодно, но только не на Джисока, который все еще выглядит потрясающе расслабленным для кого-то, кто буквально без спроса оккупировал, знаете ли, чужое личное пространство. — Почему ты вообще включил это сейчас? — наконец выпаливает Сынмин, надеясь, что его голос не выдаст смятения, поселившегося под скальпом, но он почти уверен, что звучит словно овечка в панической агонии прямо перед тем, как превратится в бездушный кусок мяса, и Джисок тоже улавливает неловкое колебание в его тоне, судя по тому, как он хихикает. — Потому что это прекрасный альбом и потому что мне нужно протестировать новый проигрыватель? — отвечает он, глядя на Сынмина так, будто он искренне не понимает сути вопроса. — А ты ведешь себя так, будто я сказал, что групповая мастурбация начинается через десять минут. Сынмин шумно сглатывает, пытаясь скрыть облегчение (или разочарование?), охватывающее его. Верно. Конечно. Джисок просто хотел включить свою любимую музыку. А мозг Сынмина по какой-то причине решил превратить это в странный ритуал соблазнения. Однако Джисок остается все таким же неугомонно беспощадным, будто скрытые мотивы у него все же есть. Он переворачивается на живот, подпирая подбородок руками, и качает короткими ногами, заставляя кровать поскрипывать в такт музыке (слава Богу, что таким невинным способом). — Но это реально самый гейский альбом в мире, — заявляет он, почти насмешливо сверкая глазами. — Вся эта едва сдерживаемая агрессия? Печаль? Страсть? Это идеально. Разве это не заставляет тебя думать о грубом, отчаянном и совершенно безумном сексе с каким-нибудь красивым мальчиком? Сынмин чуть не давится собственной слюной, рефлекторно скрывая смущение за тихим кашлем в кулак. — Так ты… — начинает он охрипшим голосом, (безуспешно) пытаясь взять себя в руки, — ты… пробовал это? Ему требуется целая секунда, чтобы осознать, что он только что спросил Джисока, трахался ли тот когда-нибудь под эту музыку. Ему хочется ударить себя по лбу прямо сейчас, но вместо этого он рассеянно оживляет погасший экран Ipad и впивается взглядом в наполовину законченный эскиз. Джисок заходится в громком смехе. — Кто, я? — спрашивает он, и Сынмин нутром чует, как улыбка этого маленького дьяволенка снова занимает половину его лица. — Нет. Пока нет. Но все бывает в первый раз, верно? Так что если тебя когда-нибудь… вдохновит этот альбом, то ты знаешь, к кому обратиться. На мгновение Сынмин теряет дар речи, а музыка вокруг полностью заглушается стуком в ушах. Это, пожалуй, самое странное и самое сильное волнение, которое он испытывал за последние годы, если не за всю жизнь. Даже на экзамене по этой чертовой начертательной геометрии было спокойнее. Все три раза. Джисок что… флиртует с ним? Или это просто какая-то изощренная пытка, чтобы проверить, как скоро у него поджарятся мозги?        Сынмин не уверен, совращают его или изящно троллят. Прежде чем он успевает хоть что-то ответить (или, не дай Бог, вспыхнуть на месте, как спичка), начинает играть следующая песня, а Джисок вдруг хлопает по матрасу, словно умоляя о капле внимания, как учитель посреди шумящего класса. — Это моя любимая, — гордо объявляет он. — И, конечно, самая гейская. Сынмину хочется одновременно рассмеяться и спрятаться под одеялом. Он знаком с Джисоком всего три долбанных дня, а уже чувствует себя так, будто находится в какой-то лихорадочной фантазии медленно умирающего разума. И, словно по сигналу, Джисок вскакивает с кровати. — Что ж, хватит об этом, — говорит он, хитро улыбаясь. — Не хочу, чтобы твои невинные ушки сгорели дотла, верно? Оставлю тебя заниматься тем, чем ты занимался. Сынмин медленно выдыхает, наблюдая, как Джисок возвращается к своему столу, напевая себе под нос, и утыкается в ноутбук, крышка которого полностью обклеена цветастыми стикерами. Сынмин прекрасно знает, что должен вернуться к своему проекту, но, пока он смотрит на испещренный дрожащими линиями экран (которые он уже не помнит, как рисовал), он может думать только о том, как голова Джисока лежала у него на бедре, и о том, как он ухмылялся и говорил, что все происходит в первый раз.

***

— Он сделал что? Брови Чонсу взлетают вверх, а сам он откидывается на потрепанный синий диван, выглядя одновременно удивленным и возмущенным. — Включил этот свой альбом и растянулся на моей кровати, как будто, я не знаю, пробовался на роль в какое-нибудь стремное артхаусное кино, — пожимая плечами, повторяет Сынмин, притворяясь безразличным к объекту обсуждения, хотя уже чувствует, как краска беспощадно заливает заднюю сторону его шеи. Чонсу как-то недоверчиво хмыкает и постукивает ногтями по кружке. — Похоже, что Джисок реально испытывает твое терпение, — усмехаясь, заключает он, потягивая чай с улыбкой, которая буквально кричит о том, что все это… испытание его забавляет (хотя, разумеется, ни капельки не должно, потому что Сынмин — его лучший друг!). Сынмин вздыхает, опускает взгляд на свои колени в протертых джинсах и теребит торчащую нитку. — Я не понимаю. То он валяется на моей кровати и включает эту музыку, — он неопределенно машет рукой и раздраженно дует губы, — а в следующую секунду ведет себя как обычно. Утыкается в ноут и, ну, делает вид, что не сбросил на меня чертову атомную бомбу только что? Чонсу на мгновение задумывается, поднимая глаза к потолку, а затем поворачивается к Сынмину лицом, закидывая пятку на бедро другой ноги, а руку — на спинку дивана. — Ты уверен, что он не… не флиртовал с тобой? Сынмин выдавливает смешок, но он кажется слишком вымученным — даже ему самому. — Флиртовал? Со мной? Умоляю. Скорее всего, он просто прикалывается. Чонсу приподнимает бровь. — Ты удивишься, но когда мы жили вместе, то он, конечно, много болтал и все такое, но никогда не выкидывал подобных фокусов. — Подожди. — Сынмин тоже кряхтит, залезая на диван с ногами и хлопая ресницами. — То есть с тобой он так себя не вел? Совсем-совсем? Чонсу качает головой, выглядя почти оскорбленный таким предположением. — Не-а. Даже близко. Он всегда был… нормальным. Ну, для такого человека, как он. С заскоками, но ничего похожего на твою ситуацию со всей этой музыкой для однополого секса. Сынмин настороженно щурится. — Так и чё, он со мной реально флиртует? — спрашивает он. — Или ему просто стало скучно, и поэтому он придумывает новые изощренные способы того, как можно свести своего бедного соседа с ума? — Может, и то, и другое, — отвечает Чонсу, легко дергая плечами. — Но, честно говоря… я не знаю. Возможно, это его странный способ показать, что ты ему нравишься. Сынмин прикусывает губу и опускает взгляд, чувствуя, как щеки вспыхивают абсолютно против его собственной воли. — Ты правда думаешь, что я могу нравиться ему? — А почему нет? Ты вообще-то довольно милый, когда не паникуешь из-за того, что кто-то пытается соблазнить тебя эмо-музыкой нулевых. Сынмин закатывает глаза, испуская тихий обиженный вдох, но он не может отрицать, что сердце его бьется немного быстрее, чем должно в такой расслабленной обстановке. В самый раз для кардио, а не для дружеских посиделок. — Ну а если серьезно? Я думал, он натурал? Типа, он постоянно упоминает какую-то девчонку, а вчера вечером смылся с ней куда-то. Чонсу широко разводит руками, только чтобы потом испуганно ойнуть на булькнувший в кружке чай. — Ты же знаешь, что все не так просто и однозначно. Люди — сложные существа, Сынмин-а, — со вздохом говорит он. — То, что Джисок тусуется с девушкой, не значит, что он натурал. Или би. Или… вообще кто угодно, на самом деле. Сынмин кривится, сводя брови к переносице и сужая глаза. — То есть после трех лет жизни в одной комнате с ним ты даже не знаешь, нравятся ли ему парни? — выпаливает он. — Да как такое возможно? — А ты три года жил в одной комнате с Джуёном. Можешь сказать мне, кто ему нравится? Сынмин открывает рот и через секунду закрывает его, хмурясь больше и размышляя над вопросом. Джуён был бесконечно шумным дразнилой, любил хвастаться странными покупками из онлайн-магазинов и вырванными приглашениями на большие вечеринки (и, конечно же, раскидывать грязные носки по полу), но теперь Сынмин осознает, что понятия не имеет, какие у Джуёна были предпочтения и были ли они вообще. — Ладно, справедливо, — бурчит Сынмин, чувствуя себя униженно-побежденным. — Но Джуён, типа… никогда не лежал у меня на коленках, не включал какие-то гей-хиты, которых я, как не уважающий себя гей, никогда не слышал, и не говорил загадками про «первые разы», смотря на меня так, будто он прямо из «Назови меня своим именем» вышел. — И я только что сказал тебе, что Джисок никогда не делал так со мной. Он на мгновение замолкает, беспомощно проводя рукой по спутанным волосам. Пытаться понять поведение Джисока и вывести в нем какую-то закономерность — это своеобразный вид ужаса, и Сынмин искренне надеется, что не проснется в холодном поту следующей ночью, потому что его подсознание решит сделать это новой идеей-фикс. Он снова теребит злосчастную нитку на джинсах, чувствуя на себе пристальный взгляд Чонсу, подсвечивающий его прожектором, словно не готового к спектаклю актера, по ошибке выбежавшего на большую сцену. — Мой гей-радар молчит, — признается Сынмин шепотом. — Типа, вообще. Ни единого писка. За исключением вот… вот этого. Во всем остальном он кажется слишком… слишком гетеро, я не знаю. — Твой гей-радар сосет, — усмехается Чонсу, качая головой. — Давай не будем забывать, что, когда мы с тобой познакомились, ты был уверен, что я гей. Сынмин разочарованно стонет, откидывая голову назад и ударяясь макушкой о стену. — Но у тебя реально такие сильные вайбы! Каждый мог ошибиться! — возражает он, потирая ушибленную голову. — Ты всегда был таким дружелюбным. У тебя такой мягкий голос, хороший вку… — Ага, потому что я пытался с тобой подружиться, а не залезть тебе в трусы, — обрывает его Чонсу. — К твоему сведению, я никогда даже не сомневался в своей ориентации. Сынмин бросает на него сердитый взгляд. — Ну что ж, простите, что неверно истолковал сигналы, которые вы мне посылали, — мямлит он. — Я к тому, что ты можешь ошибаться и насчет Джисока, — говорит Чонсу, вдруг смотря на него совсем по-ласковому, и ободряюще похлопывает по колену. — Ну давай. Расскажи мне, почему ты так уверен, что он натурал. — Хэвон, — уверенно заявляет Сынмин, приподнимая бровь. — Они вчера ходили на свидание! Он постоянно вскользь ее упоминает! Чонсу склоняет голову вбок и строит такое разочарованное лицо, которое всегда пробуждает в Сынмине желание удавиться к чертовой матери. — Разве мы уже не обсуждали это? Может, они просто друзья. Что, никогда не рассматривал такой вариант? Разве ты не дружишь с Юной? Или с Рюджин? Или со всеми девчонками из твоей группы? Чонсу щелкает пальцами и хмурит брови. — Если общение с девушками делает кого-то натуралом, то у меня для тебя плохие новости — тебе пора собирать шмотки и идти прямиком на гетеро-парад. — Ладно, хорошо, — ворчит Сынмин. — Но не только в этом дело, окей? У него все увлечения такие дефолтно-пацанские. Типа, он гребаный компьютерный гений и без приколов следил за новостями с презентации Apple. Разве это не заведомо гетеро-территория? — О да, ведь первое, чему нас учат в Гетеросексуальной Академии, — это как включать компьютер, — хмыкает Чонсу. — А вообще, студенты кафедры ВТ печально известны тем, что отпускают гейские шутки чаще, чем дышат, и за четыре года учебы так и не подцепляют ни одну девчонку. — Как скажешь, — бормочет Сынмин, чувствуя, что все его аргументы начинают сыпаться песком, но не желая отступать. — Он смотрит футбол. — Точно, ведь ни один гей не стал бы смотреть на то, как кучка потных подкачанных мужчин бегает по полю в коротких шортах на протяжении девяноста минут. Определенно занятие исключительно для натуралов. Сынмин морщит нос, понимая, как глупо все это звучит, когда Чонсу без особых усилий отражает все его доводы. — Мин, по-серьезному, тебе пора пересмотреть свою систему классификации парней, она не работает, — говорит Чонсу с легкой улыбкой. — Ага, да, конечно… Как раз в этот момент раздается звонок в дверь, спасая Сынмина от дальнейшего позора. Чонсу оставляет его одного, позволяя воспользоваться случаем, прижав ладони к разгоряченным щекам и несколько раз хорошенько треснув себя по ним. Весь этот разговор заставляет Сынмина чувствовать себя невероятно глупым. Когда Чонсу возвращается, ставя пластиковые пакеты с заказной едой на журнальный столик, Сынмин выпаливает: — Я думал о том, чтобы переспать с ним. Чонсу чуть не роняет баночку с соевым соусом, поднимая на него широко раскрытые глаза. — Подожди-подожди, что? — Всего на секунду, — поспешно добавляет Сынмин, краснея бедными ушами. Он неловко ерзает на диване и подтягивает колени к груди. — Когда он поставил тот альбом и был так близко ко мне. На секунду я подумал об этом, потому что он не прекращал говорить. Ну, о том, как он… в такт этой дурацкой музыке… Ошеломленное выражения лица Чонсу медленно стирается в обычную понимающую ухмылку. — О боже мой, из всех людей именно он? — Заткнись, — хнычет Сынмин, утыкаясь лицом в колени. — Это была просто мимолетная мысль, ясно тебе? Это ничего не значит. Чонсу громко и заливисто смеется, шурша пакетами с едой и наконец плюхаясь обратно на диван. — Именно поэтому тебя так сильно беспокоит, не гетеро ли он? — дразнит он, тыкая его в плечо. — Он не в моем вкусе! — быстро возражает Сынмин. — Он невысокий, худощавый, слишком симпатичный. У него такие большие глаза и эти губы… Он похож на куклу. Такие парни обычно нравятся девочкам, а не мне. — Угу, а тебе больше нравятся такие парни, как я. Помню. Повисает недолгая тишина, когда смешки стихают и изо рта вырываются лишь напряженные вздохи. — Если ты просишь моего совета, — начинает Чонсу, — то я предлагаю тебе просто поговорить с ним.

***

Сынмин чувствует себя полным идиотом. Он пинает попавшийся под ноги камешек и смотрит, как тот катится по темно-серому асфальту, пока не сворачивает в скрытые тенью кусты. «Просто поговорить с ним, да?» — повторяет он про себя, раздраженно выдыхая маленькие клубочки дыма в морозный воздух. Он уже представляет, как Джисок отпускает какую-нибудь тупую шутку с довольной ухмылкой на лице, когда его пытаются спросить о чем-то серьезном. Одной этой мысли (и гребучего холода, сдерживаемого лишь тонким пальто) достаточно, чтобы заставить Сынмина поежиться. Он качает головой, подходя к ограждению общежития. Такое чувство, будто его выпотрошили и зашили лицом вовнутрь, и все это из-за какого-то парня, который не может не думать о грубом однополом сексе, слушая свой любимый музыкальный альбом, а потом заявляет, что поставил его только потому, что это классика жанра. Сынмин вздыхает, толкая дверь общежития. Знакомый запах пыльных ковров и старого дерева забивается ему в ноздри. Он шагает прямиком к своей новой комнатушке и заходит внутрь, втайне надеясь, что, может быть, судьба будет к нему благосклонна и он сможет провести хотя бы час в одиночестве. Но вместо этого его встречают срывающиеся с электро-гитары аккорды. Джисок сидит на краю своей кровати с черно-белой гитарой (Снупи, как он сам же и говорил) на коленях. Пальцы с легкостью порхают по струнам, а глаза прикрыты, пока он с головой погружен в дикую, интенсивную музыку. Он замечает вторжение, останавливаясь, когда Сынмин скидывает обувь у двери. — Приветули. Выглядишь так, будто только что разговаривал с Богом и он послал тебя нахер. Чё случилось? Сынмин закатывает глаза, запинывая сумку под стол. — Какого дьявола ты здесь шумишь? — ворчит он. — Девять вечера. Ты что, хочешь, чтобы нас обоих выселили? Джисок округляет свои кукольные глаза, прижимая руку к груди, будто у него вдруг сильно разнылось сердце. — Как так, Сынмин-и, ты не в курсе? Сегодня Международный день гей-музыки. Наш долг — пошуметь в честь великих квир-икон. — Международный день чего? — бурчит Сынмин, бросая пальто на кровать и скрещивая руки на груди. — С каких пор он вообще существует? Ты его только что придумал? Джисок ухмыляется, осторожно откладывая гитару в сторону, будто сделана она из хрупкого стекла. — Ну, технически да, — лениво отвечает он. — Но сегодня день рождения Фредди Меркьюри. Ему бы исполнилось семьдесят семь. Так что, по сути, это почти то же самое. Разве нет? Сынмин моргает, на секунду растерявшись. — А, — многозначительно изрекает он. — Ну, думаю, в этом… есть смысл? — А я тебе о чем говорю? — Джисок щелкает языком и потягивается. — Выпить бы не помешало. Как насчет того, чтобы сходить куда-нибудь? Отметим праздник. — Я и ты? — Дап! — он с энтузиазмом кивает. — Сегодня подходящий день, тебе так не кажется? Кроме того, одна маленькая пташка нашептала мне на ушко, что ты часто ходишь по клубешникам. Ах, Чонсу-хён всегда так беспокоился, как бы ты не вляпался в неприятности из-за того, что постоянно по таким местам шляешься. Бедняга. Он как мама, у которой не получается держать в узде своего непослушного мальчика. Сынмин порывается отказать (и вдобавок вернуть бумеранг издевательств), но это была долгая неделя. Первые недели на учебе никогда не бывают простыми. Мысль о том, чтобы расслабиться в баре или клубе, на самом деле звучит заманчиво. Даже слишком заманчиво. — Ладно.

***

К десяти вечера они оказываются в баре. Это одно из тех мест, куда Сынмин надеялся больше никогда в жизни не заходить, — грязное, доверху переполненное молодежью, вдоль и поперек пропахшее алкоголем и потом. Он был здесь однажды, когда Юна и ее дражайшие подружки затащили его сюда отпраздновать день рождения. Ночь тогда прошла в тумане ярких мигающих огней и громкой музыки, с напитками, которые на вкус были как апатия в жидкой форме. Он отчетливо помнит, как клялся себе, что не вернется сюда, и все же он снова здесь, стоит у липкой барной стойки, прижатый бок к боку к Джисоку. — Это место — полный отстой, — бормочет он, оглядываясь по сторонам. В зале полно народу, как и в прошлый раз. Пьяные тела покачиваются в такт какому-то тошнотворному ремиксу западной музыки, от которого у него уже начинает раскалываться голова. — Я даже не уверен, что это можно называть баром. — Чё такое? Тебе не нравится? — дразнясь, спрашивает Джисок. «Не нравится» — это еще мягко сказано. Сынмин был бы рад спалить это заведение к чертовой матери, если бы это не было незаконно. Джисок упирается острым розовым локтем в стойку и подзывает бармена, заказывая пару напитков. Тот, явно привыкший к шумным студентам, протягивает два стакана спустя считанные минуты. Сынмин с подозрением смотрит на свой напиток. Жидкость окрашена в тревожный зеленый цвет, будто бы ее раздобыли прямиком из реки, захламленной токсичными отходами. Приходится набраться смелости, чтобы сделать осторожный глоток и моментально пожалеть об этом. На вкус это сахар, намешанный с чем-то, что больше похоже на аптечный спирт, нежели вкусный алкоголь. — Боже, эта хрень просто отвратительна, — жмурясь, хрипит Сынмин и вытирает рот тыльной стороной ладони. Джисок едва слышно хихикает, явно находя скукоженную гримасу забавной. Свой напиток он отхлебывает, нисколько не морщась, и с довольным вздохом опускает стакан на стол. — Ну, зато здесь всегда самые дешевые коктейли во всем городе, — говорит он, широко и озорно улыбаясь. — Но знаешь, что есть реально особенного в этом баре? Сынмин скептически выгибает бровь, (безуспешно) пытаясь понять, к чему клонит Джисок. — И что же? — спрашивает он. — Тот факт, что я могу использовать это пойло вместо уайт-спирита и даже не замечу разницы? — Не-а! — Джисок машет телефоном перед лицом Сынмина, но трясущиеся буквы расплываются и смешиваются в непонятную лужу без смысла и логики. — Тут можно заказать музыку! Это единственный бар в округе, у которого есть такая прелестная фича. Сынмин наблюдает, как Джисок скользит пальцами по сенсорному экрану с отработанной легкостью, будто это уже не первый раз, когда он злоупотребляет этой функцией. — Часто тут тусуешься, что ли? — бормочет он, делая еще один маленький глоток своего салатового напитка, который, наверное, должен был называться «Катастрофа». Кажется уже даже не так ужасно, как изначально, потому что тепло, разливающееся по груди, помогает приглушить мерзопакостный аромат. Может быть, его хватит, чтобы растопить тонкую ледяную корочку, которой он успел покрыться за эту неделю. Джисок пожимает плечами, наклоняясь чуть ближе, но глазами сканируя толпу за его спиной, словно выискивая следующую тему для разговора. — Ну, вообще-то, атмосфера тут отличная, не думаешь? Сынмин вздыхает, снова опуская взгляд на странную зеленую смесь, будто бы сейчас он бы предпочел поговорить с ней, а не с Джисоком. Голова уже начинает потихоньку становиться легче, и это единственное утешение, которое он испытывает, находясь здесь и пытаясь скомпенсировать тошноту от сладких отходов, которые он пьет. Джисок (в целом, как обычно) занят болтовней. Из его рта вырывается непрекращающийся поток чепухи о Фредди Меркьюри, Дэвиде Боуи и очереди из треков на сайте бара. Сынмин притворяется, что слушает, время от времени кивая. Смотрит, как двигаются губы Джисока, такие пышные и от природы розовые, будто где-то на человечьей фабрике его случайно окунули в глянцевый тинт. Джисок слишком красивый лицом, а телом укутанный в эту свою мешковатую футболку с логотипом какой-то рок-группы (хотя, может, и не рок-группы: в конце-то концов, «Зеленый Денечек» может означать что угодно, но Сынмин делает обоснованные выводы). Свободные джинсы сидят на нем, как в том меме со Спанч Бобом, и Сынмин едва сдерживает смешок. — Эй, Сынмин-а, — внезапно окликает его Джисок, выводя из полу-оцепенения, вызванного разглядыванием ореола из сахарной ваты, в который превращаются чужие волосы в тусклом свете. — Ты знаешь, под какую песню лучше всего целоваться? Застигнутый врасплох, Сынмин чуть не давится своим напитком. Он откашливается, приставляя кулак ко рту, и собирается с силами, чтобы спокойно повторить: — Целоваться? Он хмурит лоб, будто находится в глубоких размышлениях, но не деле лишь тянет время. — Наверное, какая-нибудь песня IU, — отвечает он, снова поднося стакан к губам и давя в нем ухмылку, застревающую в самых-самых уголках. Джисок разражается смехом, который лопается под кожей, словно пузырьки в шампанском. — IU? Чё, реально? Думаешь, будет прикольно поцеловать кого-то под, не знаю, Lilac? Сынмин пожимает плечами, едва сдерживая улыбку. Глаза Джисока загораются волнующей искоркой, и сам он склоняется чуть ближе, обжигая дыханием кожу. — Ты ошибаешься, Сынмин-а, — заявляет он, а игривые нотки в его голосе заставляют мимолетно вздрогнуть. — Да ты понятия не имеешь, как звучит хорошая песня для поцелуев. — О, правда, что ли? — Сынмин усмехается, закатывая глаза. — А ты у нас кто, эксперт в области подобных саундтреков? Губы Джисока, кажется, вот-вот расколют его лицо надвое — настолько широко он ухмыляется, обнажая зубы, светящиеся неестественно синим цветом в огнях бара. Он не отвечает — по крайней мере, напрямую. Только вытягивает телефон из кармана, снова прокручивая очередь из треков на сайте. На секунду Сынмин вновь задается вопросом, как часто Джисок на самом деле приходит сюда. Видимо, достаточно, чтобы выглядеть как дома в этой хаотичной яме потных тел и липких поверхностей. Точно больше одного раза в месяц. Сынмин смотрит, честно стараясь не пялиться. — Вот так-то, — говорит Джисок, запихивая телефон обратно в задний карман джинсов. — Теперь ждем. — Ждем чего? — Увидишь, — загадочно отвечает он, прислоняясь к стойке спиной. — Терпение, детка. Джисок сверкает странным взглядом, к которому Сынмин начинает медленно привыкать. Он все еще не знает, что он значит: то ли Джисок опять разыгрывает его, шутит, издевается, то ли взаправду флиртует. Как в тот раз с пластинкой My… Physical Romance? Название группы уже выветрилось из головы вместе с крупицами здравомыслия. Сынмин успевает полностью осушить свой стакан к тому моменту, когда по залу вдруг разносятся вступительные биты новой песни, а Джисок хватает его за плечо и слегка потрясывает, словно хочет, чтобы весь отвратный алкоголь уже поскорее выходил наружу. — Вот она! — перекрикивая музыку, объявляет Джисок. — Лучшая песня для поцелуев всех времен и народов! Сынмин моргает, смущенно морща брови. Он не может вспомнить эту песню, скорее всего, никогда ее и не слышал. Она, кажется, на английском, поэтому он не совсем понимает текст, однако Джисок выглядит так, будто находится в идеально подходящей ему тарелке. Он качает головой в такт электронному биту, невнятно напевая слова себе под нос, прежде чем перейти к громкому и достаточно ясному припеву: — Girls love girls and boys, — удается разобрать Сынмину. — …and love is not a choice! — Что это вообще за песня? Джисок смеется, хватая его за запястье и таща подальше от барной стойки, вглубь зала, втискивая их в тесные зазоры между разгоряченными телами и заставляя неохотно следовать за собой, спотыкаясь. — Ты что, никогда не слышал Panic! at the Disco? — возмущенно прикрикивает он. — Боже, ты такой непросвещенный, мне тебя жаль. Ты так много всего упускаешь. Джисок обхватывает тонкими пальцами его второе запястье и покачивается в сбивчивом танце. Он все подпевает, его голос смешивается с незнакомой песней, которая, по-видимому, является очередным гей-гимном, о котором Сынмин никогда раньше не слышал. Но он почему-то не может отвести взгляд. Джисок великолепен в том самом раздражающем смысле — слишком красивый, слишком светлый, слишком радостный и слишком заведенный. Слишком погруженный в один из своих любимых треков и слишком хорошо вписывающийся в атмосферу этого униженного жизнью бара. Настолько, что Сынмину почти неловко стоять напротив него оловянным солдатиком, не имея смелости пошевелиться и как обычно начать двигать бедрами, приподнимать руки, привлекать внимание. Он думает, что ему никогда не нравились такие парни, но прямо сейчас в Джисоке есть что-то невероятно притягательное, что-то, от чего кончики пальцев чешутся с бешеной интенсивностью. Эта мысль приходит непрошено, как случайный солнечный лучик в особенно пасмурный день: он хочет поцеловать его. Он хочет поцеловать его? Да, черт, он хочет поцеловать его. Сынмин даже не спрашивает себя, хочет ли Джисок того же самого или все его полунамеки никогда не значили этого. Может быть, это из-за алкоголя, который циркулирует по его бедному организму, замыливая сознание безрассудными идеями, или из-за того, как Джисок выглядит с закрытыми глазами, полностью потерявшись в музыке и слегка дергая Сынмина за запястья. Что бы это ни было — тело движется быстрее, чем кто-нибудь в трещащей черепушке успевает нажать кнопку «Стоп». Он наклоняется, оказываясь к Джисоку почти нос к носу, но, похоже, этого недостаточно для того, чтобы отвлечь его от мелодии, заполняющей пропотевший танцпол. Глаза вырисовывают запутанные линии на чужом лице, соединяя в созвездия полупрозрачные веснушки и покраснения, спотыкаясь об изгиб приоткрытых губ. А потом Сынмин его целует. Сначала это быстро, почти застенчиво. Он прижимается к Джисоку в мимолетном прикосновении, ощущая мягкость его губ, теплых, но слегка потрескавшихся от осеннего холода. На секунду даже весь алкоголь выветривается из головы и заставляет паниковать, думать, не совершил ли он ошибку, но затем Джисок отвечает. Его руки вздымаются к талии Сынмина и крепко сжимают ее. Жар ладоней просачивается сквозь тонкую ткань рубашки и посылает по позвоночнику стойку резвых мурашек, заставляя кожу корежиться и гудеть. Джисок не сдерживается — целует в ответ с таким яростным и голодным рвением, от которого подкашиваются колени. Сынмин задыхается, неосознанно впиваясь пальцами в плечи потасканной футболки, той самой, с «Зеленым Деньком» и угловатой гранатой в форме сердца. Последнее, чего он ожидал, — это то, что Джисок будет целовать его так жадно и пылко, ровно так, как ему и нравится, так, что удержаться на ногах становится трудно. Джисок скользит руками ниже, обхватывая ими ягодицы в узких джинсах. Сжимает сильно, почти по-собственнически, и Сынмин неслышно ахает ему в губы, которые вдруг ощутимо изгибаются в ухмылке. Углубляет поцелуй, скользя языком внутрь пропитанного дешевым алкоголем рта. Музыка в ушах глохнет, и обстановка вокруг перестает иметь какое-либо значение, когда Джисок уверенными шагами заставляет Сынмина пятиться назад ровно до тех пор, пока тот не впечатывается спиной в ближайшую вертикальную поверхность. Несильный удар выбивает из легких последний кислород, но Сынмин чувствует себя живее, чем за последние несколько дней. Теперь он в ловушке, распятый у стены задрипанного бара, крепко прижатый к худощавой груди, и все это кажется настолько сюрреалистичным, что верится с трудом — вернее, не верится вообще. Одна рука заползает в задний карман джинсов, другая — скользит вверх по боку, пересчитывая ребра. Джисок касается его так, будто не может насытиться, будто хочет высосать из него душу и закусить ею очередной термоядерный коктейль. Голова кружится, мысли витают в беспорядке. Сынмин не может сосредоточиться ни на чем другом, кроме дурманящих ощущений и вкуса алкоголя на ласкающем его языке. — Господи, — выдыхает он, когда они наконец отстраняются друг от друга, чтобы глотнуть спертого воздуха. Сынмин с грохотом откидывает голову назад, ударяясь о стену, но не морщась. Загнанно дышит, пуская грудь ходить ходуном, а лицо Джисока все так же остается всего в нескольких сантиметрах от его собственного. Выглядит растрепанным — губы покраснели и опухли, глаза потемнели, зрачки прикрылись тонкими веками, но все равно выдают хищный намек. Джисок ничего не говорит, только усмехается так, что по спине снова ползет дрожь, и полностью игнорирует парня, который кричит им, чтобы сняли комнату. Впрочем, Сынмину он тоже не особо интересен; он чувствует себя полностью оторванным от настоящей реальности. В его реальности есть лишь этот странный Квак Джисок, с лицом как из магазина игрушек, со съедобными волосами и непримиримо неординарным музыкальным вкусом. Его ладони задерживаются на бедрах Сынмина, вцепляясь в них, словно в этот самый момент, чтобы не пронесся мимо, чтобы не закончился. В глазах у него — озорной блеск, смакующий кульминацию и мешающий перевести дыхание, вернуться к обычной жизни, к тому, что было до грязной стены, впивающейся в лопатки, между которыми липнет пот, и вязкой слюны во рту. Джисок отстраняется совсем чуть-чуть — только чтобы окинуть Сынмина взглядом, будто бы оценивая эффект, возымевший над ним. — И как тебе целоваться под песню о сексе втроем? — спрашивает он, приподнимая брови. — Что? — мгновенно выпаливает Сынмин в ответ. Он быстро промаргивается, пытаясь осознать сказанное сквозь алкогольный туман и адреналин. Все еще тяжело дышит, все еще чувствует отголоски жарких прикосновений к своей коже. Пытается справиться с этой непонятной идеей в таком состоянии и с крахом проваливается. Джисок разливает радостный хохот между их губами. Затем, на секунду, он утыкается лбом Сынмину в плечо, сотрясаясь от смеха, а когда отстраняется — вытягивает губы в безумной улыбке. — Брендон Ури написал эту песню о своем первом сексе втроем, — объясняет он. — Но каким-то чудным образом она превратилась в гимн всех бисексуалов. Разве это не потрясающе? Сынмин просто пялится на него в оцепенении. Его мозг не обрабатывает ничего, кроме слов «первый секс втроем» и «гимн всех бисексуалов». Они скачут у него в голове, как шарики для пинг-понга на игровом столе. — Girls / Girls / Boys называется. Это классика, детка. Сынмин не знает, почему эта глупая ухмылка на лице Джисока заставляет его чувствовать себя еще более возбужденным, чем прежде. Он думал, что такие нелепые выходки и вся эта внешняя несуразность давно должны были его оттолкнуть, но вместо того, чтобы шагнуть назад (очевидно, потому что позади него твердая стена), он ныряет в них с головой. Что-то притягивает его, и это что-то сбивает его с толку. Сынмин на полпути между тотальным замешательством и полным очарованием. Джисок, кажется, слишком непредсказуем для него, с этим безрассудным Международным днем гей-музыки и глазами, загорающимися в тот же момент, когда вступает какая-нибудь тупая песня с возмутительным смыслом. — Так ты хочешь сказать, что это, — выдавливает Сынмин хрипловатым голосом, — песня, которую ты считаешь подходящей для того, чтобы целоваться под нее? — Не просто подходящая, — дуется Джисок, чуть сильнее сжимая пальцы. — Она лучшая. Сынмин прыскает, качая головой. — У тебя ужасный вкус. — Эй! — Джисок хмурится, строя обиженного, хотя на деле его рот описывает круглую улыбку. — Я не позволю тебе оскорблять мой безупречный музыкальный вкус. Особенно после того, как ты сам только что поцеловал меня под эту песню. Сынмин не знает, какую карту выкинуть в ответ. Его щеки горят, и он понятия не имеет, что абсурднее: то, что он действительно поцеловал Джисока, или то, что это оказалось чертовски приятно. Песня затихает, сменяясь другой, но все еще звенит в ушах. Толпа вокруг продолжает двигаться в пьяном танце, но обозримый мир сужается до одного квадратного метра. Джисок снова медленно скользит руками вниз и резко сжимает ягодицы, отчего Сынмин удивленно вскрикивает. — Придурок, — бормочет он, невольно посмеиваясь. — Тебе это нравится, — дразнит Джисок, наклоняясь и высовывая язык, чтобы пробежаться им по приоткрытым губам Сынмина. — И не ври. Ты обожаешь мой музыкальный вкус. — Не-а, ни капельки, — глумится Сынмин, но пальцы, все еще крепко цепляющиеся за чужую футболку, выдают его с потрохами. — Ну давай, признайся уже, — настаивает Джисок, вновь толкая его поплотнее к стенке и прижимая к ней всем телом. — Я же начинаю тебе нравиться, да? Сынмин закатывает глаза, но растягивает губы в улыбке, которую изо всех сил пытается скрыть (конечно же, у него ничего не получается). — Ты все равно не в моем вкусе. — Хорошо, — посмеивается Джисок, зарываясь носом в изгиб шеи Сынмина и пуская горячую дорожку воздуха по чувствительной коже. — Потому что я не хочу быть в твоем вкусе. Я просто хочу быть… неожиданным. И когда Сынмин откидывает голову назад и чувствует, как джисоковы губы оставляют на его шее смазанные поцелуи, он думает, что, возможно (только возможно!), его это устраивает.