you are in the earth of me

Сандэй чует кровь издалека. Её аромат отбивается от скал, как звук — гулко, резонирующе, наполняет рот слюной; голодно, голодно, го ло д но. Он замирает, прислушиваясь, и движется ей навстречу. Высших хищников встречать нет желания, он отличается от них, хоть у него так же, как и у них, есть крылья, с той лишь разницей, что он так и не смог достичь с их помощью небес. Но ему это и не нужно — пропитания вдосталь и на земле, а ветер в вышинах рассеивает тропы запахов слишком быстро. Слюна во рту скапливается и стекает в горло. Человек умирает. Сандэй это чувствует по мере приближения — кровь густая, от неё практически алеет воздух. Может, высшие существа могут видеть поднимающийся от неё пар, но Сандэй не такой, как они. Он не знает, почему, но знает, что это так. — Чёрт... — человек его видит сразу, как Сандэй выбирается на плоский камень среди скал, где он лежит. — Ах... привет? Должно быть, слышал его шаги и ждал. Или же не шаги, а то, как когти скребли о твердь. Сандэй замирает, осматривая человека одними глазами, не поворачивая головы, и в первую очередь замечает рану на животе — глубокую, плоть разрезана чем-то острым и кровь из неё натекла в небольшую лужу. Хочется вылакать её языком, пока не остыла. — Ты… ведь не совсем человек, да? Я кажусь тебе аппетитным? — человек морщится, поворачивая к нему лицо. — Я бы пригласил тебя к столу с большим гостепри… кхе… имством, но прости уж. Не могу. Его руки и ноги цепями прикованы к камню, на котором человек лежит. Сандэй ведёт по ним взглядом и подходит ближе, стараясь не оцарапать камнем ладони, в любой момент готовый отступить. Люди всегда пугали его. Крылышки по обе стороны от его лица трепещут, от голода ли, или это будоражит близость человека, неспособного его ранить? Сандэй касается пальцами раны на чужом животе и подносит их к губам, пробуя кровь на вкус. Человеческие слова ему понятны с трудом. Их следы тянутся далеко, далеко внутрь него — туда, где мать сочиняла для него сказки и прятала его крылья под капюшоном, туда, где у него, возможно, была сестра. У сестры не было крыльев. Кровь на вкус, как утолённый интерес. — Ты человек наполовину, да? — тем временем ему говорят, кажется, не особо надеясь на ответ. — Кому же так повезло… кто возжелал чудовища, твоя… ах… мать, или отец? Или может, напротив, не возжелал… Человеку тяжело говорить. Его тёмные волосы прилипли к лицу от выступившего пота, а тело подрагивает в прошивающей насквозь боли, но Сандэю его не жаль. Он давно не помнит о том, как жалеть людей. Сухой ветер обнимает кожу. Сандэй смахивает серые волосы с лица и перекидывает ногу через чужие бёдра, усаживаясь сверху — при взгляде на крепкий торс в собственном нутре зарождается будоражащее чувство, неизвестное ему ранее. Это заставляет его замедлиться и замереть в нерешительности. Под собственными ногами свозь один слой одежды проступает человеческое тепло. Оно смешивается с его собственным и это ощущается… странно. Волнительно. И немного его смущает, сворачиваясь в груди неясным чувством, будто он потерял что-то, чего ему уже никогда не найти. — Может быть, у тебя есть имя? — хрипло спрашивает человек, откидывая голову затылком на камень и расслабляя шею. — Мне кажется, ты понимаешь, что я говорю. Не обращая на сказанное никакого внимания, Сандэй отодвигает разорванную ткань рубашки с чужого живота и проводит ладонями по упругим кубикам пресса, прислушиваясь к странной дрожи внутри себя. Что его так пугает? Горячее тепло, огнём перекидывающееся на кончики его пальцев? Мощные мышцы, которых никогда не было у него самого? Или это вовсе не страх, просто неизвестное чувство так же стягивает внутренности и волнением тяжелеет внизу живота. Сандэй ведёт ладонью выше — к упругой груди, покрытой тёмными волосками, опирается на неё на пробу. Переносит весь вес и нависает сверху, вглядываясь в чужие алые, алые глаза — цвет, больше свойственный зверю, чем человеку. Они широко открыты, обрамленные короткими ресницами. — Ты красивый. Человек выдыхает хрипло, а его рука дёргается в кандалах, словно он хочет Сандэя коснуться — скинуть с себя? Схватить за горло? Погладить по щеке?.. Но он не может, и это придаёт Сандэю смелости. Язык проезжается по тонким сухим губам, испачканным кровью, сердце ускоряет ритм. Волнительно. Поёрзав на бёдрах, Сандэй касается пальцами чужого подбородка, проводит ими по линии челюсти, поглощая ощущение колючей щетины на своей коже. Человек шумно выдыхает. То ли прикосновения тоже вызывают в нём переживания, то ли рану сильнее тянет, когда Сандэй уверенно опирается на его грудь, но это всё так неважно на пороге смерти. Грязные пальцы останавливаются у человека на губах. Даже около них всё колючее от тёмной щетины, но дыхание, вырывающееся изо рта, живое и тёплое. Сандэй задерживает руки, наслаждаясь тем, как оно мажет по костяшкам, а затем отсаживается назад, нагибаясь к распоротому животу. Вечереет. — Хах… надеюсь, тебе моё старое мясо придётся по вкусу, птенчик. Солнце склоняется ниже, рыжей ржавчиной заливая округу. Сандэй склоняется лицом к ране, обнажая клыки, ведёт кончиком языка от одного её края к другому, острым слухом ловя участившиеся вдохи человека, и медленно вылизывает ложбинку обнажённой плоти, горячей и легко расходящейся в стороны под его давлением. Рот наполняется свежей кровью, заставляя Сандэя жмуриться в удовольствии. Зрелые мужчины всегда привлекали его больше всех. В его памяти не осталось ни кадра о том, как он жил среди них. Людей. Ни запаха, ни вкуса, ни тепла чужой руки в своей — лишь страх матери, когда она толкала его спиной в лесную тьму, запах ржавчины с прутьев вил и капающая с факелов смола. Его искали, а он бежал. Сандэй вжимается лицом в тёплое тело, погружаясь зубами в кожу, разрывая её и тугие мышцы живота. Человек под ним выгибается и сдавленно мычит, но не позволяет себе крика. Если бы он был из высших хищников, Сандэй бы восхитился его внутренней силой и выносил от него детей. Человек бы их сам назвал, потому что Сандэй не знает подходящих имён. Одно лишь своё. Белые перья на крыльях вымокают в алой, липкой крови. Она капает с них вязкими сгустками. Плоть опускается в желудок горячей трапезой, и ему так тепло, так тепло. Сандэй впивается когтями в чужой бок, мурча от удовольствия, и вгрызается зубами в ароматную печень, вызывая у человека первый крик. Хриплый, полный отчаяния. Но это ничего, его боль скоро пройдёт. Сандэй вытягивает сладкий орган из тела, он горчит совсем слегка, но и это Сандэю нравится только сильнее. Кровь заливает всю землю, щеки, руки, стекает по его шее. Печень быстро наполняет его желудок, и ему хорошо до опьянения, дрожи, лёгкого кружения в голове. Сандэй наклоняется снова, почти любовно обводя языком чужое окровавленное ребро. Хочется… лечь внутрь. Свернуться клубком в чужом теле, обернуться в одеяло из кожи и заснуть там, под защитой упругих мышц, хриплого голоса и алых глаз. Они, должно быть, уже… Солнце умирает, роняя последнюю каплю расплавленного золота в воду и затухая в ней. Сверху всё ещё доносится поверхностное дыхание. Широко раскрытыми глазами Сандэй наблюдает, как трепещут под обнажёнными белыми рёбрами лёгкие, а затем плоть скрывает их, срастаясь заново. Вены натягиваются шнурками, наполняются новой кровью. Печень светит тёмно-алым боком. Сандэй моргает, жмуря вымоченные в красном ресницы, и открывает глаза снова. Кровь с его губ капает на ровную загорелую кожу, на которой не осталось ни одной белёсой полоски шрама. — Посмотри на себя, птенчик, — хриплый смех срывается измученно, заставляя по телу пробежать дрожь. — Неужели разочарован? Человек смотрит на него с памятью об агонии, пережитой всего пару мгновений назад, но без тени злости. Пряди его волос совсем слиплись. Хочется смахнуть их с красивого бледного лица, но Сандэй не решается двинуться с места, пригвождённый к нему увиденным. Смерть расцвела буйными красками жизни, пропустив круг рождения, роста и разложения, разорвала его и пережевала, как Сандэй только что поглощал чужое мясо, продлевая своё существование им. — Не гляди на меня так, — просит человек, заламывая брови в лёгкой выстраданной улыбке. — Меня прокляла обозлившаяся на меня богиня, но я пока не привык к… новым обстоятельствам. Ты так очарователен, может, разделишь со мной хоть кусок предстоящей вечности? Мне показалось, тебе понравился мой вкус. В опускающейся вуалью тьме алые глаза светят двумя догорающими углями. Человек резко сгинает ногу, приподнимая бедро, и Сандэй валится на него вперёд, успевая опереться руками по обе сторой от вновь целого тела. Они оказываются так близко, что чужое дыхание едва не опаляет его лицо. — Меня зовут Галлахер. Будем знакомы.