Назови моё имя

— Назови моё имя. Голос его тих, аккуратен. Взгляд сверху вниз, но прямой. Глаза в глаза. Проникновенно настолько, что Какавача, кажется, ощущает физически, что обращаются именно к нему. Лицо горит в районе щёк и переносицы, а по шее бегут мурашки, будто бы его прямо сейчас касаются. Он почти забывает делать нормальные вдохи, доводя себя до головокружения. — Веритас, — одними губами. Боясь этого слова собственным голосом. Какавача не считает, что достоин. Но раз ему позволяют — принимает с трепетом и благодарностью до рези в глазах, которые боится закрыть даже на секунду. Ведь если это видение, он не хочет, чтобы оно пропало. — Назови моё имя, — слова звучат более чётко, формируясь в сознании в полноценный приказ. Ощутимый, почти осязаемый. — Веритас, — по щекам Какавачи катятся слёзы, и ресницы дрожат, смазывая столь священный образ, возвышающийся над ним. — Назови моё имя, — длинные пальцы мягко-мягко снимают с кожи каплю слезы, и мимолётного прикосновения хватает для крупной дрожи в теле и восторженного выдоха. — Веритас, — голос надламывается, когда ладонь полноценно прижимается. Ложится на его щёку. Какавача всхлипывает и зажмуривается, неосознанно вцепляясь в запястье Веритаса. Настоящий, живой, такой тёплый. Слова выжженной на подкорке молитвы начинают литься надрывным шёпотом сами собой. Он едва дышит, но делает это, чтобы не прерываться, показать свою благодарность, показать свою веру, показать свою любовь и отдать себя всего этому моменту. На душе постепенно становится всё легче. Внутри будто один за другим распускаются цветы, заполоняя собой всё-всё. До безумия сильно хочется смеяться и плакать, и Какавача не в силах сдержать в себе всё это. — Веритас, — произносит он надрывно уже без приказа, открывая глаза, откуда без остановки текут слёзы, и улыбаясь так сильно, что становится больно. Он смотрит вверх, смаргивая с ресниц влагу и жадно-жадно впитывая каждую деталь прекрасного лица. Взгляд Веритаса такой тёплый. Окутывает Какавачу всего, будто оберегая, защищая. Именно сейчас он ощущает себя в безопасности, в полном спокойствии. Пальцы Веритаса нежно касаются его щеки, гладят, вызывая благоговейный трепет. — Коснись меня, — облизнув манящим движением губы, Веритас кивает вниз. Его тело полностью обнажено, и Какавача опускает полный слёз взгляд на крепкий стояк. Лобок и мошонка идеально выбриты, и он может в полной мере оценить размер. Одна рука отпускает запястье Веритаса и почти боязно охватывает кольцом пальцев основание члена. На толстом стволе заметно выделяются вены, что кажутся Какаваче идеальным сплетением, составляющим прекрасную картину. Головка набухшая и налита кровью, а из дырочки уретры показывается капля смазки. Завораживающе и маняще, но Какавача не решается ничего сделать, потому поднимает взгляд. — Ты всё делаешь правильно, не нужно бояться, — голос Веритаса всё ещё вкрадчивый и тихий, но теперь более низкий, и в нём слышится лёгкая хрипотца. Он одобрительно кивает, проскальзывая пальцами в волосы Какавачи и подтягивая его голову ближе. Судорожный вдох приносит с собой ничем не скрытый настоящий запах мужского тела и возбуждения. Яркий, вкусный, оседающий на нёбе и заставляющий облизнуть губы. Головка члена прямо перед ним. Какавача приоткрывает рот и самым кончиком языка слизывает смазку, несдержанно простанывая от удовольствия. Пальцы в волосах одобрительно сжимаются. Уже более смело он принимается покрывать член лёгкими поцелуями. Ласкает головку, опускается к уздечке и исследует сплетение вен на стволе. — Ты такой молодец, — Веритас тоже переходит на шёпот, улыбается. — Открой ротик пошире. Какавача старательно следует приказу. Размыкает губы и достаёт язык, преданно глядя вверх. Веритас не нежничает с первым толчком, и грубо входит, утыкаясь головкой в заднюю стенку. Какавача давится, но рефлекторно отстраниться ему не даёт рука в волосах. Пальцы Веритаса до сильной резкой боли сжимают пряди, тянут на себя, пока член насильно вдавливается глубже. — Расслабься, расслабься, — командует сбитым бормотанием сквозь зубы и выдыхает громкий довольный стон. — Ты молодец. Какаваче больно и тяжело дышать. В глотке застревает комок тошноты, но он с усилием пытается его проглотить. Стенки горла сжимают головку члена, вырывая у Веритаса новые стоны, но его лицо вновь смазывают выступившие слёзы. Но так правильно, так нужно. Какавача верит. Какавача знает. Обе руки он опускает на свои голые стёртые о пол колени, впиваясь в кожу ногтями. Веритас шумно втягивает воздух носом, неотрывно глядя вниз. Он достаёт член лишь на пару сантиметров, чтобы сделать ещё более грубый толчок, оказаться в глотке глубже. Эта узость, кажется, так сильно нравится ему, что он замирает вновь, наслаждаясь сжимающимися вокруг стенками, дарящими яркую стимуляцию. Какавача не может вдохнуть даже носом. Тот забит от слёз, и влага, смешанная с соплями стекает на верхнюю губу, чуть путаясь в отросших волосках светлых усов. Его колотит от боли и давления в глотке, мешающего получать кислород. Голова кружится, но он промаргивается и стойко продолжает держать рот послушно открытым. Если это его испытание, он принимает его с благодарностью и пройдёт, как положено. Докажет свою веру и преданность. Веритас отодвигается снова совсем немного, смотрит вниз внимательно. — Назови моё имя, — головка члена мажет о губы. Какавача жадно втягивает воздух, давится и кашляет, но сипит сквозь слёзы и дерущую в горле боль. — Вери… — его прерывает новый грубый толчок. Сильный настолько, что его голову буквально до упора натягивают на член, утыкая носом в гладкий лобок. Слово булькает в глотке стоном и вибрацией отдаётся в член. Веритас сжимает волосы Какавачи двумя руками, удерживает на месте и повторяет надрывнее и быстрее. — Назови моё имя. — Вер… — Назови моё имя! — Верит… Имя захлёбывается в жадных глотках воздуха и душится грубо долбящим в глотку членом. Всё ощущается мучительно долгим. Каждый толчок делается с усилием, даря новые и новые порции боли, раскрывая больше её граней и возможностей. Веритас без конца повторяет приказ, а Какавача подчиняется раз за разом абсолютно бездумно. Покорно. Всё лицо его в слезах, а на губах ощущается вязкая солёность. Звук собственного голоса неузнаваем, похож на хриплую мольбу, что моментально вдавливается обратно в горло сильными толчками. Веритаса ощутимо потрясывает, он действует и двигается всё менее сдержанно, уже практически рыча отдающее где-то в заполонившим душу Какавачи полном цветов саду: — Назови моё имя! — Веритас! Лицо обжигает звонкая пощёчина, но прийти в себя не даёт вновь вбившийся в глотку член. Веритас прижимает его голову к паху столь сильно, что нос придавливается к лобку до боли. Дышать нечем, да это и не нужно. Член во рту горячий. Пульсирует, наполняя горло вязкой спермой. Веритас держит Какавачу долго, что тот почти теряет сознание от нехватки кислорода, совершенно не осознавая, как последние несколько секунд мочится прямо себе на колени от накрывшей слабости. Когда в лёгкие вновь врывается кислород, Какавача им давится, и в горле шумно булькает. Он порывисто зажимает себе рот ладонями и с усилием делает глотательные движения. Всё болит до онемения, а уголки рта порваны, но он всё равно сопливо дышит носом, успокаивая своё тело, пока возвышающийся над ним Веритас наблюдает и пытается отдышаться после оргазма. — Я так горд тобой, — сипло произносит он, устало улыбаясь. Какавача спешно стирает ладонями влагу и сопли с лица, поднимает взгляд. Грудь его часто вздымается, а под коленями мокро и тепло, но это всё неважно. Веритас отводит руку в сторону, погружая подушечку большого пальца в чашу. Яркая краска крупной каплей срывается в лужу мочи на полу, когда он возвращает ладонь к лицу Какавачи. — Назови моё имя, — приказ звучит в последний раз. — Веритас, — сипло и сдавленно шепчет Какавача, покорно прикрывая глаза и ощущая, как палец вжимается между бровей, оставляя краску. Он завершает своё испытание под одобрительным взглядом. Его поднимают на ноги и уводят из комнаты. Выдают полотенце и возвращают одежду. Однако руки не слушаются, и в итоге Какавача выходит обратно в зал в расстёгнутой рубашке и чуть влажных штанах. Мать смотрит на метку на лбу со слезами гордости. Обнимает сына трясущимися сухими руками, шёпотом молится Гаятре и улыбается широко-широко до кровавых трещинок на губах. Его рук и спины касаются чужие ладони. Культисты окружают его, трепетно смотрят, восторгаются и молятся нестройными голосами, рождая в душе всё большее цветение того божественного сада, что родился в близости со старшим адептом минутами ранее.