Фальшивка

Залезть в новое тело гораздо легче, чем жить в этом новом теле. Это новые привычки. Новые интонации. Новый ритм дыхания и сердцебиения. Другие мышцы. Движения. Тяжесть. Ловкость. Скорость. Всё — совершенно другое, а учесть необходимо каждую мелочь, потому что один малейший недочёт приведёт к несовершенству, который выдаст его. Как, например, с Каори. Кто же знал, что женщина поклялась никогда не есть манго ещё до того, как стала встречаться с Дзином. Более того, поклялась даже не ему, а своей подруге, за семь лет и девять месяцев до того, как те вообще официально познакомились. В случае же с Гето Сугуру Кэндзяку предстояло учесть все детали, мысленные и немыслимые. А для этого — прошерстить всю память досконально. Просмотреть каждую мелочь, каждую деталь, прочитать каждую мысль, чтобы ни в коем случае не упустить причинно-следственной связи. И всё это — ради одной минуты для Годжо Сатору возле Тюремного Царства. Невозможно сосчитать количество часов, дней, месяцев, потраченных на то, чтобы научиться быть Гето Сугуру. Невозможно передать словами, сколько сил и эмоций было потрачено, вложено в очередное дело. Никакие эмоции не сравнятся с теми, которые возникают, стоит лишь бросить взгляд возле зеркального отражения и понять, что снова что-то не сходится с тем, что есть в воспоминаниях. Кэндзяку готов был признаться — быть Гето Сугуру является самым сложным делом, с которым ему пришлось столкнуться впервые за столетия. Ему нельзя потерять мышечную массу — но диета такая дикая, строгая и контролируемая, что больше напоминает пытку. Более того, тело даже не чувствует вкуса, но оно чувствует вкус, и это всегда так ужасно именно по той простой причине, что вкус ужасен. А ассоции, к его глубочайшему сожалению, лишь иллюзорно ухудшаются, что вызывает самую настоящую тошноту и не менее дикую рвоту; а он не должен блевать, потому что в таком случае весь его план пойдёт крахом. Ему нельзя остригать волосы — но в длинном состоянии они вечно мешаются, путаются; в боях застревают и волосы, и вещи в волосах; с шампунями приходится вечно экспериментировать и тратить на это время, которого у него нет, потому что иначе концы начинаются сечься, и он понятия не имеет, что делает с этими чёртовыми волосами не так, потому что в памяти Гето нет на это никаких ответов. Ему нужно говорить так, как Гето — и если с первым и вторым, скрипя зубами, кое-как выходит справляться, уговаривая самого себя перетерпеть, то здесь уже зубами не поскрипишь, потому что их нужно размыкать для разговоров. Ничего удивительного, что в связи с такими трудностями что-то в теле — в проклятой энергии — Гето начинает откликаться. Сначала это почти незаметно. Кэндзяку не замечает этого, на самом деле, довольно долго, но только потому что ему приходится бороться со слишком многим, чтобы держать тело в форме и не скатиться с чёртовым РПП из одной степени в другую, а потом обратно, словно качели, которые могут разворачиваться на триста шестьдесят градусов. Потом — это то, что он уже замечает, но от чего отмахивается — лёгкие чувства чего-то, что нельзя объяснить. В следующий период у него сильная борьба с тем, чтобы заставить тело есть то, что ему дают, не привередничая. А после он в этом самом теле уже не один. «Фальшивка», — насмешливо тянет голос Гето в его голове. То ли он окончательно с катушек съехал в этом чёртовом теле, то ли действительно настолько сильно проклинал его изначального пользователя, но факт оставался фактом. Голос был, есть, и никуда от него было не деться, потому что в этом теле их теперь двое. Возможно — только возможно — что даже этот голос был в теле. То есть был с самого начала, как чёртово сильнейшее неизлечимое хроническое РПП, бессонница, проблемы со вкусом, эти длинные и ужас какие неудобные волосы. Но при мысли об этом Кэндзяку честно понятия не имеет, как этот самый Гето Сугуру мог не только жить, но и находиться в — кажущемся! — здравом уме не менее десяти лет, во время которых он мог — подумать только! — воспитывать двух девушек-подростков, руководить своим чёртовым культом и, вдобавок ко всему, постоянно наращивать собственную мощь. Что физическую, что арсенальную, будь то орудия или же проклятия. Нет. Нет, Кэндзяку проще поверить, что это он достаточно проклял чужую душу. Настолько, что та даже вернулась обратно в тело и теперь они здесь кое-как делят его напополам — всё, ну, почти ничего, на самом деле, но многое, под его контролем. «Фальшивка», — тянет, словно мурлычет, чужой голос. Кэндзяку на него внимания не обращает. Он пристально смотрит в зеркало — за несколько столетий он ни разу так много, как хотя бы за неделю, не уделял так много внимания своей внешности, — а потом, выравнивая выражение лица, которое у настоящего Гето Сугуру таким, как у него сейчас, никогда не было, делает вдох. Раскрывает губы: — Йо, Сатору! Рука взмахивает тем самым движением, которым Гето поздоровался с Годжо Сатору возле техникума при встрече впервые за десять лет, чтобы после объявить войну и устроить ночной парад демонов. Это должно быть легко. Это должно было быть легко. Чужая душа буквально ухахатывается; Кэндзяку и сам видит, что даже спустя три месяца тренировок его губы тянутся не так, как надо. Губы. Тянутся. Не. Так. И ладно, губы. Это мышцы. Их можно разработать, можно прикрыть освещением, можно немного — даже если настоящий Гето никогда бы этого не сделал — подкрасить, чтобы сместить внимание. Даже если это Шесть Глаз, Годжо Сатору всё равно может отпустить эту конкретную деталь, чтобы заострить внимание на чём-то другом. Но. Но — голос. У Кэндзяку с этим такие огромные проблемы, что он просто понятия не имеет, что делать. Он пробует снова: — Йо, Сатору! И снова: — Йо, Сатору! И снова: — Йо, Сатору! По сути, голос у него нормальный. Такой нормальный, что нормальнее некуда. Он может — чисто эстетически — видеть и слышать, что это более чем привлекательный голос, который вызывает и восхищение, и желание, и удовлетворение. По факту? Даже несмотря на то, что сам голос в норме и говорит другие слова практически так же — фактически так же! — как и Гето, есть одно-единственное, буквально-таки огромное «но». Имя. Чёртово имя. Вот это вот — «Сатору» — Кэндзяку просто не в силах выговорить так, как надо. У него есть воспоминание — много воспоминаний, на самом деле, — где имя это произносится. В его мышцах есть память того, как оно произносится; как всё это двигается, чтобы правильно произнестись; даже то, как вдыхается-выдыхается воздух при произношении. Он пересмотрел и изучил эти воспоминания так много раз, произнёс это самое «Сатору» не менее десятка тысяч раз, тренируясь изо дня в день, потому что Гето при встрече, перед тем, как он заключит Годжо Сатору в Тюремное Царство, просто не может не произнести имя. С «Годжо» — всё нормально. Интонация та же, звучание то же, всё хорошо. Даже вот этот внезапный «сожитель» в его теле был вынужден замолкнуть, стоило Кэндзяку всего лишь один раз произнести фамилию нынешнего обладателя титула Сильнейшего. Но. Имя. Гето Сугуру не зовёт носителя Шести Глаз и Безграничного по фамилии. Он зовёт его по имени. А с именем у Кэндзяку большие проблемы. — Йо, Сатору! — Йо, Сатору! — Йо, Сатору! В какой-то момент он просто вынужден прекратить и сделать перерыв, потому что иначе есть самый настоящий риск охрипнуть. «Фальшивка», — усмехается Гето Сугуру в его голове. — «Сатору сразу поймёт, что ты — фальшивка». И плюнуть бы на всё это. Ну, подумаешь, имя! Так нет же! Если он не произнесёт имени, то есть большой риск, что Годжо Сатору не поверит в возвращение Гето Сугуру, и тогда плакал весь его план по заключению в Тюремное Царство. А если произнесёт, но неправильно, то тогда нападут уж тем более. За то, что посмел даже попытаться притвориться тем, кем он не является на самом деле. За то, что фальшивка. Кэндзяку не оригинал, конечно, но даже он уже начинает в этом теле Гето путаться в своих и не-своих привычках, предпочтениях, делах и чувствах. Если так и продолжится, то либо он медленно сойдёт с ума, либо угробит тело. И тогда, опять же, весь его план можно выкидывать в мусорку, потому что он и гроша ломанного не будет стоить. И главное, что вот это легкомысленное «Сатору» до сих пор звучит в его мыслях. Но правильно сказать это по какой-то причине Кэндзяку просто не может. А ведь от этого зависит почти что весь план. От всего лишь — но целого! — имени. — Чего, по твоему мнению, мне не хватает? — спрашивает он тише обычного. Голосовые связки выдохлись, надо бы поберечь их. А ведь после ещё встреча с Махито. Вот уж после чего даже остатки терпения окончательно пропадают в пучине вороха мыслей. Гето на его вопрос только закатывает глаза. Не мышцами, а скорее духом или тем, чем он там является, если прямо сейчас он там есть, а не является выдумкой слегка сошедшего с ума Кэндзяку. Сам он просто чувствует, как узкие глаза довольно прищуриваются, прежде чем губы растягиваются до приторного ответа: «Чувств. В твоих попытках автономность, а не чувства». Желание послать собеседника растёт, словно бамбук, но он сдерживается. Кэндзяку вкладывает чувства. Он учёл этот момент ещё много веков назад и, наверное, именно поэтому бывает тяжело с настолько точным копированием кого-либо — потому что на эти чувства, даже притворные, тратится довольно много энергии. А её даже восполнить нечем, потому что нынешнее существование ещё более аскетичное в своих правилах, требованиях и нуждах, чем у самых жёстких монахов. Не в плане, что он живёт, как самый настоящий монах. А в том плане, что ему приходится придерживаться слишком многих мелочей. — Я вкладываю чувства, — говорит он вместо всего остального. «Нет», — улыбается в ответ Гето. — «Нет, это не то. Это не то, мы оба с тобой прекрасно это знаем». Да. Это не то. Сколько бы чувств Кэндзяку не вкладывал, как бы не старался, у него просто не выходит сделать это так, как надо. Хотя бы один раз, просто один раз, чтобы запомнить ощущения того, как он сам это говорит. Всё идёт мимо. Каждая десятая, сотая, тысячная попытка совершенно пуста и не та, что ему нужна, как бы он не пытался и сколько бы не старался. Но чувства? О, он вложил чувства. Он вложил доброту, которая осталась в сознании. Убрал любой намёк на вину, потому что конкретно в имени этой эмоции нет и подавно, даже если она остаётся во всём остальном. Нашёл стремление, которое вело этого человека вперёд. Воззвал к желанию и желаниям, потому что ну как без этого? Он нашёл так много любви, как только мог. Кэндзяку так много анализировал эти чувства, что может рассказать буквально о каждом полутоне. И он постарался — действительно, очень, очень постарался — вложить всё это в нужных пропорциях. В общем, он заморочился с этим именем так сильно, как не заморачивался с любой другой деталью своего плана или эксперимента. Буквально родить сосуд Сукуны было проще. Зачать, выносить, родить, прокормить, заменяя мать на первых месяцах. А потом съесть чёртов кусочек сушенного манго и попасть под подозрение Дзина, который тут же повернулся к нему спиной. Что ж. Пришлось грохнуть и закопать в лесу ещё одного человека, оставляя ребёнка сразу без обоих родителей, так как первый попытался убить вторую, а вторая успешно убила первого. Бывает. Но — ладно. — Как ты думаешь, чего мне не хватает? — вздыхает он, чувствуя усталость. Усталость в этом теле вообще даже не гость. Так, постоянный сожитель, даже ещё более постоянный, чем он или настоящий хозяин тела. Поистине ошеломляющее и весьма впечатляющее достижение. «Чувств», — отвечает Сугуру. — Это я уже знаю. Чего именно мне не хватает? — спрашивает он чуть более раздражённо. «Это не что-то конкретное», — вздыхает Гето. В этих словах от него нет даже намёка на ложь, одна сплошная искренность. — «Это просто чувства, которые принадлежат мне и только мне». Кэндзяку смотрит на отражение. Идеальный образ, честно говоря. Годжо-кеса, длинные волосы, здоровая — даже если и минус целых пять килограмм спустя месяц после смерти, ну, не все идеальны — масса тела. Упругая, слегка загорелая кожа коренастого японца. Чистый блеск глаз. Всё — всё идеально. И настолько переполнено чувствами к Годжо Сатору, что это просто невозможно не заметить. Годжо-кеса как вечное напоминание самому себе, кому именно был полностью предан Гето. Здоровые и длинные волосы в тщетной надежде сохранить те пряди, которые трогали чужие длинные и бледные пальцы. Забота о ненавистном и проблемном теле, потому что оно было посвящено цели, а цель была посвящена конкретному человеку. Конечно, Кэндзяку знал обо всём этом. Ни грамма косметики — потому что Годжо Сатору должен помнить и узнавать это лицо. Никаких новых шрамов на теле (не всегда удачно), потому что они получены без Годжо Сатору. Не болеть, не сдаваться, не сворачивать с выбранного пути — потому что всё это делается для себя лишь какой-то малой, почти что незначительной частью. Как это можно было бы не заметить? Кэндзяку не слепой и совершенно не глупый, настолько глубокие чувства просто отпечатались намертво в чужом существовании. Даже после смерти. Отпечатались намертво. Навечно. И поэтому Кэндзяку сразу пытался повторить чужое имя с этими самыми чувствами. Как мог, пытался. А теперь ему говорят, что этих чувств не хватает. О, он понял. Наконец-то понял, хотя от этого ни капельки не легче. Дело не в искренности того, что говорит он сам. И не в том, что вложить в слово. А в том, что сам Кэндзяку просто не может вложить в это произношение имени столько, сколько вкладывал, пытаясь выплеснуть из себя, Гето Сугуру. Видимо, попытка с самого начала… … была провальной. «Фальшивка», — притворно-жалостливо улыбаясь, ласково напоминает голос в голове. И Кэндзяку, внезапно осознавший, что нет, если за несколько месяцев тщетных попыток ничего не вышло, понимает, что ничего не выйдет и дальше. Дело даже не в том, чтобы вложить всё это. Дело, скорее, в том, что Гето Сугуру чувствовал слишком много. Это в какой-то мере даже логично. Потому что настоящий хозяин тела жил именно таким образом — чувствовал или не чувствовал. Два берега одной реки, так сказать. — Как насчёт договориться? — спрашивает он. — Я дам тебе свободу, но только на пару секунд. И только для того, чтобы в назначенный день ты позвал его по имени. Только имя. Сначала чужого голоса не слышно. А потом: «Хорошо». В принципе, согласие было очевидно с самого начала. Гето слишком, пожалуй, даже слишком любит Годжо Сатору. Будь это зависимость, было бы легче. Будь это отчаяние, было бы легче. Будь это буквально что угодно, кроме настолько больших, чистых и искренних чувств, Кэндзяку легко смог бы имитировать это самостоятельно. Но здесь приходится использовать всё, что угодно. Любые средства. Даже если эти средства — голос в ныне собственной голове. Кэндзяку устало вздыхает, на мгновение прикрывая глаза. Как же есть хочется, кто бы только знал, проносится уже почти что родное в голове, а после ему приходится открыть глаза и продолжить эти чёртовы репетиции. Уже давно отточенное движение рукой. Улыбка. Шаг вперёд. — Йо, Сатору. На мгновение он даже замирает, пытаясь осознать ту гамму чувств, что внезапно пронзила почти что насквозь. Ту лёгкость, ту воздушность — это произношение имени настолько неземное, что даже уловить движение мышц невозможно. Потому что произносить это имя — как дышать. Потому что ощущений от него столько, что Кэндзяку на мгновение даже полностью уверен, что это он — тот, кто испытывает всё это. Вот только подобное невозможно. Но — на долгое, преступно долгое мгновение — он действительно верит, чисто и искренне верит, что именно он тот, кто испытывает к Годжо Сатору настолько ошеломляющую, но тёплую любовь. А в следующий миг всё исчезает, и он встречается с собственным ошарашенным отражением. Сглатывает. Пробует снова: — Йо, Сатору. И — и ничего. Пусто. Имя как имя. Ничего особенного в нём нет и быть не может. Но — только что — получилось ведь. Долгое время он просто смотрит, пытаясь найти в себе чужое присутствие. Его, как обычно, нет и быть не может. Но ведь есть голос. И ведь только что — буквально только что — у него получилось сказать так, как надо. В теле Гето Сугуру никакого Гето Сугуру нет и быть не может. Кэндзяку его не чувствует, не может ощутить, не находит, как бы сильно ни искал. Что это? Он наконец-то сходит с ума? Или действительно что-то такое большое, как все подобные чувства, которые можно было ощутить ранее, остались от прежнего хозяина тела? «Это самое худшее тело, которое только можно представить», — в очередной раз думает он на эмоциях. Самое. Худшее. Тело. И сколько бы не уговаривай самого себя, что нет, техника слишком уникальна, что ничего более подходящего просто не было и быть не могло за все эти долгие века. Сколько бы не вспоминай, что именно с помощью этого тела можно было наконец-то победить, одолеть Шестиглазого. Всё — бесполезно. Это тело просто худшее, чтобы жить в нём. И ничего Кэндзяку с этим не поделать. — Ладно, — прикрывает он глаза. — Давай ещё раз. Вдох. Улыбка. — Йо, Сатору. Что бы это ни было, Кэндзяку наконец-то. Наконец-то достиг успеха.

***

— А тебе пора бы проснуться! И рука вздымается вверх, чтобы крепко, сильно схватить за шею. Схватить так, чтобы задушить. Убить. Без единого колебания. Просто потому, что Годжо Сатору приказал, просто потому, что Годжо Сатору это надо, просто потому, что Годжо Сатору — и всё на этом имени сошлось. Кэндзяку медленно, палец за пальцем, отстраняет от себя непослушную, вышедшую из-под контроля конечность. Он зовёт Махито, делясь происходящим, одновременно с тем так внимательно прислушиваясь к собственному телу, что не уловить что-то подозрительное просто нельзя. Пусто. ПУСТО. Нет в этом теле Гето Сугуру. Нет здесь его души. Кэндзяку поглотил всё это. Так — какого чёрта? Почему у него не получается говорить так, как надо, одно лишь имя? Почему конечности реагируют в этом самом посмертии с такой силой, что способна убить? Это тело — самое дефектное, какое только можно себе представить. Но Годжо Сатору смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит, и рука дёргается-дёргается-дёргается. А стоит Тюремное Царство запечатать — и контроль возвращается. И как это объяснить?

***

— В этом теле есть только я, — говорит Кэндзяку в какой-то момент, сдаваясь. Годжо Сатору широко улыбается. В его глазах он видит немного безумия, если честно, но в следующую секунду это так тщательно скрыто, что любому другому наблюдателю показалось бы иллюзией собственного подсознания. — Нет, — говорит ему Шестиглазый. — Я говорю не с тобой, тварь, а с Сугуру. И я говорю Сугуру проснуться. То, что дело закончится в конечном итоге именно таким образом, можно было предугадать, но никак не представить. — Это на самом деле даже жалко, — говорит он. — Ваши чувства к друг другу полны преданности, но в конечном итоге один убивает другого, а другой становится причиной падения первого. Жалко. Это действительно жалко, ясно? Эти двое мужчин даже ни разу не целовались с друг другом, Кэндзяку не говорит даже о такой примитивной вещи, как секс. Гето так вообще девственник по всем фронтам. Конечно. Какие ещё другие мужчины или даже женщины, если трахать их нет никакого желания? Тем более что собственное тело целиком и полностью посвящено одному лишь Годжо Сатору. Что со стороны Годжо — Кэндзяку не уверен, но не удивился бы, будь всё именно таким образом. Не зря тот после Тюремного Царства, лишь немного восстановив силы, первым делом отправился именно за ним, проигнорировав даже риск нарваться на преждевременный бой с Сукуной, подставив тем самым под угрозу всех остальных. Впрочем, не то чтобы Сукуна нападёт раньше времени. Кэндзяку лишь прикрывался Королём Проклятий, что было ясно всем с самого начала. Но сидеть на стуле в каком-то убежище в течении нескольких часов, если честно, начинает поднадоедать. — Жалко — это твои попытки притвориться им, — усмехается Годжо и смотрит-смотрит-смотрит своими бесячими, такими надоедливыми глазами. — Было с самого начала ясно, что ты — не он, и что он где-то внутри тебя. — Могу я узнать, почему? — спрашивает он. Годжо закатывает глаза, а потом снова возвращается к тому, чтобы смотреть. Не в глаза, а в саму душу; и немного мимо Кэндзяку словно бы, как будто ищет другую душу в этом теле. Вот только Гето здесь нет. И быть не может. — Моя душа знает это, — говорит тот весьма высокомерно, надо сказать. Впрочем, Кэндзяку это позволяет. Помимо Итадори Дзина тот является первым, кто смог что-то заподозрить и первым, кто понял это с первых же секунд разговора. Даже не разговора. Стоило Годжо Сатору лишь посмотреть на него — услышать? — как вся поддельная суть стала словно на ладони. — Э-эй, Сугуру-у, — говорит Годжо, почти по-детски завывая. — Я долго буду тебя ждать? Кэндзяку морщится, когда отголоски чужих чувств вспыхивают целым калейдоскопом: и веселье, и вина, и подначивание в ответ, и спешка, и надежда, и отчаяние, и чего там только нет. Любви, конечно же, хоть отбавляй. Рудник, который никак не иссушить, сколько бы ни старайся. — На самом деле я хотел рассказать тебе кое-что, — говорит Сатору, а потом игриво усмехается. — Ну знаешь, перед твоей смертью. Просто тогда была не та ситуация, чтобы говорить о своём первом поцелуе… В груди вспыхивает такая сильная ревность, что он буквально задыхается. И внезапно перед глазами Кэндзяку меркнет.

***

— Ври больше, — тяжело вздыхает Сугуру, чувствуя, как от усилия и напряжения вспотело всё тело. — Будто я поверю в эти сказки. Не целовались они. И не спали. И — Сугуру готов голову на отсечение отдать, что никогда в жизни Годжо ни с кем не целовался. Хотя в груди сердце всё равно отдаёт острой, настоящей болью от одной только мысли, что это вполне возможно. Что они всего лишь, чёрт бы побрал этот мир, друзья. Лучшие, сука, друзья на века. — О, привет, Сугуру! — улыбается тот, хлопая руками перед грудью, выдавая громкие аплодисменты. Смотрит внимательно, осторожно, с таким волнением в своих голубых глазах, что Сугуру даже злиться толком не может, только устало и успокаивающе улыбается в ответ, мол, всё хорошо, не желая, чтобы за него волновались понапрасну. — И что значит «не ври»? — удивляется Сатору, и звучит так, так искренне, что Сугуру действительно становится плохо. — Ты забыл, что ли? Мы с тобой на втором курсе напились и потом так долго не отлипали друг от друга, что Сёко даже вырвало. Гето просто моргает. — Это когда такое было? — удивлённо спрашивает он. — Ты не помнишь?! — вскрикивает Сатору, резко отстраняясь (когда он только успел наклониться вперёд, приседая перед ним?) и краснея щеками, словно подросток, а не взрослый мужчина. — У меня потом из-за тебя засос две недели не сходил! Сугуру честно пытается что-то такое вспомнить. Но то ли в голове пробелы воспоминаний, что прямо сейчас никоим образом нельзя восполнить, то ли ещё что, вот только ничего такого и в помине нет. И, видимо, по взгляду Сатору это понимает, потому что в следующую секунду чужие розовые губы дуются. Дуются. Очень, очень сильно дуются. — Ты можешь сейчас меня поцеловать, — говорит Сугуру, выпаливая раньше, чем мозг успевает угнаться за мыслями. Словно в нём есть дикая, срочная потребность ответить на все капризы Сатору. Что немного бесит, конечно, но слишком привычно, чтобы что-то с этим делать. — Правда? — радостно спрашивает Сатору, подымая голову выше, чтобы их глаза могли смотреть друг на друга, не отрываясь. Сугуру не смог бы отказать при всём желании. Да и не то чтобы он вообще хотел отказаться. Наоборот — восполнить сей пробел воспоминаний прямо сейчас было самым жизненно важным моментом. К счастью, Сатору, практически падающий на его связанные ноги, чтобы обхватить всеми конечностями по бокам, более чем рад ему в этом помочь.