когда погаснет солнце

Когда солнце гасло и всё куталось в тень

Для нас начинался уже новый день.

Что лучше касания губ и руки?

Назло всем законам, всему вопреки.

Свидетельство о смерти — посвящение

Вы когда-нибудь испытывали чувство того, что на улице вам находиться проще и безопаснее, чем дома?

Дом — место, где должно быть тепло и уютно. Там должны ждать и любить, верить в вас и быть всегда на вашей стороне. Где, если не дома, рядом с родными, может ощущаться покой и счастье? Кто, если не мама, погладит вас по голове и скажет, что вы молодец? Кто, если не папа, в кругу своих друзей будет рассказывать о том, как гордится вами? Какие люди будут вам опорой, кроме самых дорогих и близких? Некоторые уверены, что таких людей попросту не существует, а тех, кто думают иначе, считают глупцами, которые не видели жизнь и не прознали все её тонкости. Говорить, что это мнение неверно, нельзя. Просто лицам, которые так думают, очень повезло. Но бывают и те, кому не повезло. Те, кто задерживается в школе, на учёбе, работе всегда подольше, лишь бы не возвращаться домой. Те, которые никогда не знают, чего им ожидать, переступив порог жилища. Неизвестность и нестабильность пугают. Постоянные попытки скрыть от окружающих проблемы, натянутая улыбка и уже вбитая в голову фраза «со мной всё хорошо» у человека, который ещё вчера был свидетелем очередного скандала, забирают колоссальное количество сил и энергии. В конечном счёте этих сил может не остаться вовсе. Но такие люди хорошо лгут о своём состоянии даже самим себе. Лгут, и тем самым бегут от проблем, бегут от себя в счастливую иллюзию безопасности, которую они сами и создали. А кто-то предпочитает убегать от всего этого в прямом смысле. Физически. И именно тогда улица становится лучшим другом, способным скрасить унылое существование.

***

Чуя с силой захлопывает входную дверь в квартиру. Удар эхом разносится по пустому этажу, за стеной вновь начинаются приглушённые крики. Бесит. Господи, как же ему всё это надоело. Надоела эта дверь, люди, что находятся за ней, этот подъезд, этот дом и эта жизнь в целом. Подростку всего пятнадцать, а ощущение такое, будто он совсем скоро будет отмечать своё тысячелетнее пребывание на земле. Поживёт в этих условиях ещё пару лет — высохнет от тоски. Парень слышит поворот замка на двери. Вот этого только не хватало! Он скользит ладонью по облезлым перилам, перепрыгивает с бешено колотящимся сердцем ступеньки и на ходу застёгивает теплую куртку. Как его достала необходимость спешно удирать, когда в доме маячил скандал — словами не описать. Пока одноклассники Чуи преспокойно сидят по своим комнатам и занимаются, чем попало, Накахара вынужден шататься по дворам в одиночестве и пытаться привести мысли в порядок. Это было так ужасно несправедливо, что Чуя периодически всерьёз обижался на людей из класса, особенно, если видел кого-то из них гуляющими компанией на улице. Он сам никогда не мог позволить себе такую роскошь, у него друзей-то толком не было никогда! Накахара всегда был замкнутым и хмурым, а ребятам его возраста пытаться завести с ним общение попросту не хотелось. Это же нужно было приложить усилия, чтобы выстроить хороший контакт, найти подход и всё такое. Конечно, дети выберут дружить с изначально общительными, чтобы не заморачиваться насчёт особого отношения. Никому нет дела до того, что там испытывают их сверстники, оставленные в стороне и брошенные из-за характера. А Чуя очень хотел общаться. Он мечтал, чтобы у него тоже была компания, с которой он мог бы гулять. Да пусть не компания, а один человек, настоящий друг, с которым можно обсудить вообще всё, Накахара и его воспринял бы, как восьмое чудо света. Но нет. Года шли, а рыжий мальчик наблюдал дружбу только со стороны и завидовал одноклассникам самой искренней завистью, на которую был способен. Злился на них за то, что те были счастливы в компании. Он же в принципе никогда счастливым не был. Но на одного человека из своего класса Чуя злился особенно сильно. Настолько, блять, сильно, что дрался с ним чуть ли не ежедневно и постоянно ругался, да так увлечённо, что оба проводили в кабинете директора больше времени, чем на уроках. Дазай Осаму был главной головной болью Накахары с первого класса и по сей день. Этот индивид обладал крайней степенью распиздяйства по всем показателям, а ещё с рождения имел при себе бинты и жизненную потребность бесить Чую любыми способами. Почему из всех людей в классе Дазай выбрал для демонстрирования своего убогого юмора и поразительного кретинизма именно Накахару — вселенская загадка, ответ на которую сам Всевышний не знает, ибо проглядел, когда и при каких обстоятельствах эти двое вообще познакомились. Чуя был уверен, что они и не знакомились даже, как нормальные люди, потому что Осаму определённо далёк от понятия «нормальный», а сразу подрались или поцапались. Раздражает ли Дазай Накахару? Естественно. Этот бинтованный идиот может смеяться над чем угодно, чего касается Чуи, только дайте повод. Ладно, можете не давать, он сам его сделает, настолько сильной была его тяга к порче жизни бедного рыжего парня в школьное время. Но он не смеялся, когда Накахара на физкультуре получил мячом в лицо и разбил нос. Осаму единственный из одноклассников моментально оказался рядом и вызвался проводить пострадавшего до медпункта. Слушая нескончаемые вопросы в стиле «сильно болит?», «не сломал ничего?», Чуя всерьёз призадумался. С чего бы такая забота от человека, который в обычное время выносит ему мозг хлеще любимых домочадцев? А может… Накахара едва не ударил себя по ушибленному носу за мысль о том, может ли Дазай быть его другом. Никогда и не при каких условиях! Лучше совсем без друзей, чем с этой ходячей рекламой аптеки. Увольте. Чуя невольно усмехнулся воспоминаниям, сбегая по лестнице на первом этаже. Вот уж чего он в жизни не ожидал, так это того, что воспоминания, в которых фигурирует противный одноклассник, окажутся приятными. Аж закурить от таких мыслей захотелось. Накахара нащупал в кармане куртки пачку сигарет, выкуренную наполовину, но такую необходимую сейчас. Привычка курить появилась у него едва ли не с начальной школы, и избавляться от неё Чуя не торопился. Какой в этом смысл, если половину своей сознательной жизни он провел с никотиновой палочкой в зубах? Как будто отказ от сигарет сделает его жизнь хоть чуточку лучше. Парень вытащил сигарету и, зажав её во рту, порыскал в кармане в поисках спичек. Зажигалки у него уходили просто с космической скоростью, поэтому в целях экономии Накахара перешёл на их более дешёвый аналог. Наконец, он выудил полупустой коробок, провёл по его ребру спичкой и поднёс огонёк к сигарете, подпалив кончик. На одном из верхних этажей хлопнула дверь, но Чуя даже не обернулся. Он давно перестал боязливо прятаться по углам, опасаясь, что кто-то из взрослых спалит его за куревом. Если даже увидят — это не проблемы Накахары, а проблемы тех, кто его увидел. Делать ему больше нечего, кроме как от каждого шороха дёргаться. Чуя вышел из подъезда, стараясь не хлопать дверью. Одна бабка с первого этажа выдрессировала всех жильцов таким образом, чтобы те всегда держали дверь при входе и выходе из подъезда. Свредничал бы сейчас Накахара и намеренно шумно хлопнул злосчастной дверью — эта неугомонная женщина моментально бы из него чучело сделала и на всеобщее обозрение выставила на лестничной площадке как напоминание о том, что стоит быть тише. У Чуи нет цели, у него есть только путь. И путь этот в основном туда, куда глаза глядят и сердце укажет, то есть, каждый день разный. Есть у него настроение уйти в другой конец района — пожалуйста, нет — не вопрос, есть ещё куча мест, где можно постоять и попортить себе легкие дешевым куревом. Сегодня парень не рассчитывал уходить далеко, поэтому он просто шёл прямо несколько улиц подряд, не выпуская сигарету из зубов. Редкие прохожие иногда косились на него недовольно и презрительно, мол, такой маленький, а идёт и не стесняется, гордится, что ли, своей зависимостью?! Но Чуе было кристаллически всё равно на мнение людей, которых видит в первый и, вероятно, в последний раз, поэтому он просто шёл вперёд, пока не завернул к первому попавшемуся дому. На улице было уже темно, лишь фонари и свет в окнах не давали потеряться в густой январской тьме. Накахара прошел аж до противоположного конца панельки, где не было выхода из подъезда, и только тогда остановился. Сигарета уже почти полностью истлела, поэтому Чуя полез в карман за следующей, третьей по счёту. Как же ему нравилось вот так курить под чужими окнами, пока никто не видит!.. У некоторых людей ещё висели гирлянды и стояли ёлки, их огни красиво мерцали в ночи. Был бы Накахара оптимистом, сказал, что весь его променад вышел очень даже атмосферным. Но, увы и ах, он — безнадёжный и отчаявшийся реалист, который сбежал сюда от бухого деда, поэтому атмосфера здесь только тоскливая и безрадостная. От одного только упоминания мужчины у себя в голове парень поморщился. Он ненавидел этого человека всеми фибрами души, и тут даже общая атмосфера приятного одиночества с сигаретами и гирляндами не украсит его мысли. Так получилось, что Чуя жил в маленькой квартирке вместе с дедом и бабкой после того, как его драгоценная матушка отчалила в другой город налаживать личную жизнь. Кажется, Накахаре было около шести, когда женщина привела его за руку к своим родителям и бросила короткое «прощай» перед тем, как дверь за ней захлопнулась. Навсегда. Чуя до смешного точно запомнил до мельчайших деталей её образ. Курчавые рыжие волосы струились по спине, на аккуратный лоб падала чёлка. Большие карие глаза были густо подведены чёрным карандашом — красиво, это выглядело действительно очень красиво, но никакой макияж не мог придать взгляду таких очаровательных глаз тепло. Мама смотрела на мальчика холодно, пока вела его по той лестнице, где годами позже её сын будет курить, наверх, стук её сапог на каблуках эхом раздавался по пролетам. Чуе не нравился этот звук и напряжённое молчание во время пути. Нехорошо. Сегодняшний день не принесёт ничего хорошего. Так и случилось. Холодная мать передала сына в руки своих ещё более холодных родителей. Со временем, когда Накахара достаточно подрос, чтобы делать какие-либо выводы, он даже начал искренне сочувствовать своей маме. Проводил бы он с такой роднёй кучу времени — вряд ли вообще был бы способен улыбаться, не говоря уж о любви к каким-то детям. Его дед обладал чрезвычайно раздражительной и злобной натурой, а стоило в его организм попасть алкоголю — всё, пиши пропало. Тогда проще было уйти ночевать под лестницей у подъезда, чем оставаться дома — Чуя деда в обычном его состоянии не переваривал, а уж пьяного — подавно. Про бабушку сказать было решительно нечего. Ни плохого, ни хорошего, она просто у парня была, вот и всё. Женщина мало участвовала в воспитании внука. Накахаре вообще казалось, что рос он, как сорняк — как попало. Сам себя воспитывал, сам решал, что хорошо, а что плохо… Взрослые в его жизни всегда выполняли либо декоративную роль, либо тренировали его выносливость своими выходками, если рассматривать случай деда. От любого упоминания темы семьи Чую передергивало. Не было в его жизни никакой семьи, то, что у него есть сейчас — люди, живущие под одной крышей. И ничего больше. Ещё хуже парню становилось, когда в школе объявляли родительские собрания. Он до сих пор помнит лицо учительницы, когда в начальной школе сказал ей, что родителей у него нет, а никто больше прийти не сможет. Женщина смотрела на Чую, как смотрят на детдомовских голодающих детей, и мальчику тогда аж нехорошо стало от этого взгляда. Какой смысл его жалеть? Разве от этого его мать чудесным образом полюбит Чую и заберёт его? Нет, вот пусть сердобольные люди тогда оставляют свою жалость при себе. Парень устало прикрыл глаза, выдыхая сизый дым. Как же ему надоело рассуждать о всей паршивости жизни, загоняя себя в ещё больший тлен. Жизнь вокруг Накахары — точная копия его самого, но ему от этого не лучше.*

***

Ему кажется, что он больше не способен чувствовать что-то, кроме разъедающей пустоты. Теперь, когда он дома, Дазай мог позволить себе перестать улыбаться. Видел бы его кто-то из одноклассников сейчас — отшатнулся бы в страхе, но виноват ли Осаму, что выглядит, как живой труп? Нет, конечно. Он изо всех сил старался вести себя как обычно, хотя смеяться было сложно. Веселиться в последнее время ему совершенно не хотелось, но выходить из привычного образа и давать понять, что что-то не так, нельзя. Дазай просто не выдержит расспросов, которые точно будут. Осаму пялился в стену пустым взглядом, сидя на кровати, уже несколько часов. Сумка с учебниками давно валялась под столом, но Дазай и не думал к ней прикасаться. Какой толк делать бесполезную домашку, если в школу он возвращаться больше не планировал? Парень бы разрыдался в голос, но слёзы кончились ещё несколько дней назад. Да и с чего бы ему оплакивать предстоящий конец своей жизни? Всё равно самый важный её элемент откололся, исчез, безвозвратно потерялся. Его старший брат погиб неделю назад. Ода Сакуноске, человек, который спасал Осаму в самые сложные моменты. Он всегда старался быть с младшим на равных, много с ним разговаривал, выслушивал его рассказы и часто рассказывал что-то в ответ. Наверное, будь он сейчас здесь, непременно дал какой-нибудь совет, отговорил от задуманного, погладил по голове и сказал, что всё будет хорошо… Дазай смотрит на пустую кровать напротив, на аккуратно сложенные на столе конспекты из универа, на полосатую коричневую рубашку, висящую на стуле — нет, его уже здесь нет и никогда не будет. Брат больше не сядет напротив и не спросит, как прошёл день. Он больше не уберёт тетради с удивительно аккуратным почерком в рюкзак, к которому Осаму прицепил пару значков своих любимых музыкальных групп, как напоминание о себе, а Ода их так и не снял. Он никогда не наденет рубашку в полоску, которая ему нравилась сильнее всего, а Дазай больше не будет выпрашивать её у брата, чтобы пойти в ней в школу. Оды Сакуноске в его жизни больше не будет. Будут тетради, будут значки и будет рубашка, но исчезнут разговоры, поддерживающие объятья и бесконечное спокойствие, которое мог давать Осаму только он. Вместе с Одасаку не стало смысла жизни для потерянного подростка. Сколько Дазай себя помнит, от него всегда что-то требовали. Он должен был учиться исключительно на пятёрки, участвовать в соревнованиях и олимпиадах, быть послушным сыном и не подводить родителей. Если с первым он ещё более-менее справлялся, то с остальным были явные проблемы. Со спортом у Осаму не ладилось ещё с детства, а послушным он перестал быть после того, как наотрез отказался от выбранной отцом и матерью профессии. Они оба были преподавателями и хотели, чтобы сыновья последовали их примеру и продолжили этот путь. Одасаку любил детей, ему нравилась профессия педагога, поэтому он без особых проблем поступил на филологический факультет в университет. Дазая эта работа всегда отталкивала. Его истинно тянуло к инженерии, новым разработкам и проектам, вот с этим он хотел связать свою жизнь, а не с кучкой детей, которым из года в год нужно объяснять одно и то же. Осаму не любил это, но восхищался братом, который выбрал для себя такой сложный путь. Родители устроили младшему сыну скандал, когда он заявил им о своём решении. Мать кричала, что он обязан поступать так, как они скажут, а отец произнёс слова, которые тогда впечатались в душу сильнее, чем стоило бы. «Ода мне не родной ребёнок, но после этого я очень хочу, чтобы вы поменялись местами». Тогда сам Сакуноске не выдержал и вступил с отчимом в спор о том, что тот не прав, а Дазай молча стоял и слушал, переваривал то, что услышал. Раньше отец никогда не делал акцент на родстве с детьми. Теперь, видимо, вынужден. Мальчик понял, что с ним что-то не так, когда родители стали вести себя с ним отстраненно. Они даже разговаривали с ним через раз, и то исключительно по бытовым вопросам. Ода успокаивал его, говорил, что всё будет нормально, и Осаму улыбался и кивал головой. Ему он верил всегда и безоговорочно, пусть и понимал, что брат может ошибаться. А потом всё стало ещё хуже. Когда отца уволили с работы, и он с горя стал выпивать, дома появляться было попросту страшно. Теперь неприязнь к младшему сыну, подпитываемая алкоголем, росла с каждым днём. Дазай чувствовал, что на нём висит клеймо главного разочарования, и этот груз давил на него всё сильнее. Даже когда парень пустился во все тяжкие и записался на кучу школьных олимпиад, в театральный кружок и в спортивную секцию, а потом принёс домой стопку грамот по половине из этих дисциплин, в его сторону даже не посмотрели. Конечно, зачем нужен сын, когда есть бутылка водки? Одасаку говорил, что гордится им, и Осаму верил ему. Но внимание брата он получал и без всяких глупых наград, тогда почему с родителями ему нужно так сильно мучится? Ненависть к себе росла с каждым днём. Парень теперь был уверен, что без оценок и бумажек с подписью «1 место» он ничего не стоит. Да и с ними, если честно, ситуация никак не менялась. Грамот становилось всё больше, в шкафу копилась эта гора макулатуры, а родители были с ним всё холоднее. Неправильная пропорция. Подорванное доверие. Разочарование семьи. Одасаку был тем, кто лечил все его душевные и физические раны. Он совершенно случайно увидел на руках младшего брата порезы и потребовал объяснить, зачем тот себя калечит. Дазай тогда весь вечер лил слёзы на полосатую рубашку Оды, уткнувшись ему в плечо и цепляясь за ткань, как за единственное спасение, а Сакуноске гладил его по мягким волосам и слушал сбивчивое объяснение. Тогда он впервые перебинтовал брату руки и сказал, чтобы тот ходил так ежедневно, если не хочет, чтобы кто-то другой заметил шрамы. Дазай стал заворачиваться в марлю постоянно. Осаму и сейчас теребит край бинта на руке, вспоминая тот случай. Видел бы его сейчас Ода, что бы он сказал? Разочаровался бы? Или с привычной теплотой в глазах стал убеждать, что всё наладится? Но на Дазая сейчас может посмотреть только большая фотография в рамке с чёрной лентой в углу. Это фото Ода сделал при поступлении в универ, и Осаму, когда увидел его, в голос засмеялся и сказал, что брату надо было лицо попроще сделать. Теперь, глядя на злосчастную рамку, хотелось только плакать. Сакуноске погиб под колёсами автомобиля возле своего университета. В тот день был ужасный гололёд, и водитель, гнавший на большой скорости, просто не справился с управлением, когда запоздало заметил юношу, переходящего дорогу. Случайность, роковое стечение обстоятельств, которые стоили Дазаю самого родного человека. Парень тяжело вздыхает и поднимается с кровати, стараясь не смотреть на заправленную постель брата. Пора реализовывать свой план. Вообще, Осаму провёл свой собственноручно назначенный последний день довольно неплохо. Веселился в школе, как никогда, что аж до сих пор щеки болели от смеха. От души побесил Чую, смешного рыжего одноклассника, который почему-то ходил всегда одиночкой. Осаму бы и рад быть к нему ближе, но разве сейчас что-то изменишь? Какой смысл привязывать к себе человека, когда ты в любой момент можешь проснуться с мыслью о том, что жить больше не очень-то и хочется? Подружиться, а потом взять и скопытиться по собственной инициативе — худшее предательство, и Дазай не собирается так поступать. Он ловит себя на мысли, что ему даже немного жалко оставлять Накахару. Вряд ли у того когда-нибудь появится человек, который будет раздражать одним своим видом, как это делает Осаму. Самому Чуе без него будет спокойнее, в этом шатен уверен. Что ж, пусть живёт себе тихо и мирно. Однажды Дазай услышал песню с веселой музыкой и мрачным текстом про повешение. Тогда она не выходила у него из головы достаточно долго, и сейчас, когда парень вытаскивал из школьных брюк ремень, чтобы соорудить себе петлю, именно строчки из этой песни всплывали в мыслях. До смешного абсурдно. Он бы посмеялся, если мог. Осаму вставил один конец ремня в пряжку и накинул его на шею, прикидывая, какой примерно по ширине должна быть петля. Во время этого процесса он даже не дрогнул. Дазай теперь не передумал бы ни при каких обстоятельствах. Ему действительно больше незачем жить. Осталось самое сложное — как-то нужно было закрепить ремень на люстре. Ни в коем случае нельзя было допустить того, чтобы он оторвался. План должен быть выполнен до последнего пункта. Осаму поставил посередине комнаты стул и залез на него с импровизированной петлёй. До люстры он доставал с большим трудом, но сейчас это неудобство не имело значения. Дазай кое-как завязал один узел из плотного материала, но для верности необходим был второй. Конструкция выглядела ужасно ненадёжно, но другого варианта у парня не было. Либо так, либо продолжать жить, чего абсолютно не хотелось. Наконец, он справился с последним узлом. Дазай в последний раз оглядел их совместную с братом комнату. Он не трогал вещи Оды с того злополучного дня, поэтому здесь всё осталось так, как было при его жизни. Пусть и дальше так будет. Он накинул ремень себе на шею. Ни мыла, ни табуретки — ну что за висельник из него? Горько усмехнувшись своим мыслям, Осаму поправил мешающую пряжку. Он только сейчас вспомнил, что даже записки не оставил для родителей. А нужна ли она им, если поразмыслить? Будут ли они вообще опечалены его смертью или равнодушно поведут плечами и скажут «как жаль»? Шаг. Один лишь шаг отделяет Дазая от Оды. Сделать его совсем не сложно — вот парень заносит ногу, приготовившись сойти со стула… — Слушай, сгоняй мне за бутылкой, а? Будь полезен хоть раз в жиз-… Ты что, блять, делаешь? — отец застыл на пороге комнаты, в ужасе уставившись на горе-висельника. Осаму лишь печально улыбнулся и сжал ремень в руках. Ногу пришлось убрать обратно. Он не настолько мразь, чтобы умирать при родном отце. «Петля, не отбирайте у меня мою петлю»** — снова строчка из той самой песни. Как же, сука, вовремя. — Блять, я тебя сейчас сам удавлю, если так хочешь! — мужчина рывком двинулся вперёд, и Дазай мысленно обрадовался, что сделал петлю свободной. Он в спешке скинул ремень с шеи и спрыгнул со стула, роняя его на пол. Соображать приходилось на ходу, и если пару секунд назад Осаму был уверен, что жить он больше не хочет абсолютно, то теперь желание продлить существование возросло в геометрической прогрессии. Парень забрался на стол и, путаясь в занавеске, провернул ручку окна. Дазаю сказочно повезло, что его очевидно пьяный отец споткнулся о стул и с грохотом рухнул на пол, а поэтому не мог вмешаться в его побег. Мужчина был в запое всю эту неделю, оттого и на ногах держался крайне плохо. Он и пришел попросить сына купить ему добавки, но уж никак не ожидал того, что увидел! Его растущая злость ощущалась за километр, поэтому необходимо было спешно ретироваться. Парень на самом деле ужасно боялся пьяного отца. В этом состоянии он мог натворить что угодно, и воспринимать его угрозы как пустой звук нельзя было. Стоя на подоконнике, Осаму думает, как же хорошо, что он живёт на первом этаже и благодаря этому ничего себе не сломает. Плохо, что на улице зима и мороз, потому что Дазай в домашней футболке и спортивках. Так и околеть от холода недолго. Но об этом парень не думает, когда распахивает окно настежь. Как назло, одна занавеска зацепилась за раму, и Осаму пришлось встать на подоконник, чтобы её стянуть. — Проклятая тряпка, чтоб тебя!.. — истерически шептал он, сгибаясь, чтобы протиснуться в оконный проём. Вдруг Дазай чувствует, как его схватили за ногу и держат довольно крепко. Нет, нет, пожалуйста, если он сейчас не убежит, то вряд ли выйдет из квартиры живым! Осаму истошно заорал в надежде на то, что отца это спугнет. Он сильно дёрнул ногой, и рука, сжимающая щиколотку, ослабила хватку. Парень по инерции полетел вниз из окна, благо, возле дома было достаточно сугробов, и он упал спиной в снег. Тело тут же обдало ужасным холодом, но сейчас это последнее, что парня вообще волновало. Он как можно быстрее выбрался из снега, пока в окне до него доносился отборный мат от отца и обещания догнать и уничтожить, и опрометью кинулся бежать. Дазаю остаётся лишь надеяться, что угрозы не воплотятся в жизнь.

Гореть, мы будем все гореть в аду, зато тепло.

Жалеть, зачем жалеть всё то, что время унесло?

Пенять, во всём всегда пенять лишь надо на себя.

Принять, всё настоящее по-своему любя.***

***

Где-то рядом громко закричали. Чуя так и застыл с незажжённой сигаретой в руках. Он резко вскинул голову, озираясь по сторонам. Сигарету же убрал обратно в карман, на всякий случай. И очень вовремя, потому что сразу после этого последовал второй крик, более грубый: — Стой, сука, завалю! Если первый голос был звонкий и явно очень молодой, то этот определенно принадлежал взрослому мужчине. Ситуация становится всё страшнее, вряд ли с такими словами гоняются за людьми с добрыми намерениями. Вероятнее всего кричали за домом, поэтому Чуя поспешил туда. Стоило ему выйти за угол панельки, как перед глазами возникло чьё-то испуганное лицо. Накахара лишь чудом успел отвернутся и не столкнуться носом с неизвестным, а вот этому бедолаге не повезло: раскинув руки по обе стороны от Чуи, он споткнулся об него же и рухнул на снег вместе с рыжим. Тот лишь раздражённо вздохнул. Что за счастье на него в прямом смысле свалилось? — Куда ты летишь-то? — озлобленно прошипел Накахара и приподнялся на локтях, спихивая незнакомца с себя. Тот парень вскинул голову и ошарашенно посмотрел на него. Карие глаза расширились от удивления: Чуя признал в человеке напротив одноклассника. Это же Дазай, тот самый, блять, Дазай, которого Чуя сегодня по глупости помянул добрым словом. Вспомни солнце — вот и лучик. Накахара оглядел его полностью, и вопросы застыли комом в горле. Несносная мумия была в футболке, домашних штанах и без обуви, а на улице температура минус двадцать точно. Его вечные бинты, кажется, совсем не способны согреть в такое время. — Ну, иди сюда! Зачем же убегать? — из-за угла показался высокий силуэт, стремительно приближающийся к ним. Чуя моментально узнал голос: именно этот человек ранее кричал на улице. Сейчас он звучал так обманчиво-любезно, что самому Накахаре стало не по себе, что уж говорить об Осаму, которому это, по всей видимости, было адресовано. Дазай в панике вскочил на ноги, и Чуя не мог не заметить, как сильно он трясся. То ли от холода, то ли от чего-то похуже. Он в последний раз обернулся на парня и пробормотал ему: — Прости, пожалуйста! Он тут же сорвался с места и кинулся дальше вдоль дома. Накахара поднялся с дороги и шокировано смотрел ему вслед. На каштановых кудрях одноклассника белел снег, его одежда тоже была мокрая, и всё это в мороз!.. А вот мужчину, похоже, вообще ничего из этого не смущало. Он тоже перешёл на бег, продолжая выкрикивать проклятия в адрес Дазая. Чуя почти не думал, действовал на чистых рефлексах. Парень в два прыжка нагнал преследователя и выставил вперёд него ногу. Было опасно, да, но это необходимая мера. Мужчина рухнул на дорогу, теперь осыпая матом ещё и Накахару, но тому было всё равно. Гораздо сильнее он беспокоился о непутёвом однокласснике, который имел все шансы окоченеть на улице. — Подожди, остановись! — Чуя кинулся вслед за Дазаем, когда тот уже поворачивал за угол дома на главную улицу. Осаму резко затормозил и обернулся, хотя разум вопил о необходимости бежать дальше. Накахара точно не должен был видеть его сегодня. Не в таком положении и виде. Парень лихорадочно думал, как будет выкручиваться из ситуации и отшучиваться от вопросов Чуи, которых у него уже наверняка куча. Как назло, в голову не приходило ни единой полезной мысли, а одноклассник уже был в двух шагах от бинтованного. Плакала его годами выстроенная репутация беззаботного дурашливого шутника, у которого самая большая проблема в жизни — это невкусный омлет на завтрак в школе. Чуя ни за что теперь не поверит, что у него всё нормально. — Погнали быстрее, пока он не поднялся! — Накахара на ходу разворачивает стоящего столбом Дазая и легко подталкивает в спину, призывая к движению. Им надо скрыться, причем как можно скорее. — Почему он больше не бежит? — в недоумении спрашивает Осаму, когда они завернули за угол дома и вышли во двор. — Я ему подножку поставил. — криво улыбнулся Чуя. Тонкие тёмные брови на чужом лице удивлённо взметнулись вверх. Дазай ожидал чего угодно, но не этого. Он явно хотел что-то ответить, но рыжий не дал ему этого сделать. — Стой, погоди немного. Осаму в недоумении смотрел на него, пока тот расстегивал молнию на куртке и стягивал её с себя. — На, держи. — он протянул вещь человеку напротив, ежась от пробирающего мороза. И как только Осаму вообще не заледенел, пока сюда добрался?.. — Зачем? И так нормально. — он изо всех сил пытался сделать голос менее дрожащим. Но челюсть сама непроизвольно тряслась, делая интонацию настолько жалкой, что самому Дазаю противно становилось. Чуя от этого лишь сильнее нахмурился, настолько, что между рыжих бровей пролегла складка. — Ага, вижу я, как тебе нормально. Бери и не выебывайся, не в твоём положении так делать. — он накинул куртку на плечи однокласснику, а сам остался в свитере. — А теперь побежали, скорее! Они вновь ускорились, петляя между дворами и улицами. Накахара периодически кидал обеспокоенные взгляды на товарища по несчастью — вернее, причину этого самого несчастья — и всё никак не мог взять в толк, какого черта вообще о нём так сильно переживает. Они были друг для друга не более, чем одноклассниками, Дазай и вовсе при каждом удобном и не совсем моменте пытался поддеть Чую по совершенно нелепым причинам. Даже если объективно придраться было не к чему, этот хитроумный чёрт всё равно умудрялся находить абсолютно идиотские поводы. То волосы у Накахары слишком похожи на крашеные, то одевается он странно, то выглядит слишком хмуро, то третье, то пятое, то десятое — в общем, Осаму было невозможно в чем-то угодить, он всегда нашёл бы, к чему можно прикопаться. Но сейчас Чуе не было никакого дела до того, что там у них в школе за непонятные отношения. Теперь перед ним есть лишь человек, которого выставили на улицу босым и одетым слишком легко, за которым гнался неизвестный придурок и которому явно нужна помощь. Он не придумал ничего лучше, как привести одноклассника к своему дому. Когда старая панелька только появилась в поле зрения, оба сбавили темп и теперь просто шли, слушая хруст снега под ногами. Накахара хотел бы расспросить Дазая, почему тот удирал настолько спешно, что не удосужился одеться, но не стал лезть с вопросами сейчас. Вряд ли Осаму будет рад на них отвечать. Вдвоём они вошли в тёмный подъезд, пахнущий сыростью и видевший ремонт как минимум лет двадцать назад. Но тогда это не казалось чем-то важным, главное — не улица и не мороз. На лестнице сухо и даже относительно тепло, что ещё надо промерзшим до костей людям для комфорта? — Домой я тебя не поведу, уж извини. Сам целее будешь. — Чуя старался говорить не слишком громко, но голос всё равно эхом отскакивал от крашеных в два цвета стен с многочисленными надписями. Парни прошли всего один пролёт и остановились около батареи на площадке. Как же вовремя, Осаму уже начало казаться, что ещё чуть-чуть — и ступни просто отмерзнут ко всем чертям. Холод лестницы не ощущался настолько убийственно, как снег на улице, но тоже был очень неприятным. Если уж быть честным, то не ощущалось теперь вообще ничего, потому что грёбаные пробежки по морозу дали свои плоды. Пиздец. Ко всему прочему только обморожения сверху ему не хватает. Накахара сел прямо на бетон, спиной прижимаясь к тёплому радиатору. Металл показался обжигающе горячим, но Чуя не двинулся с места. Ему тоже было ужасно холодно, но выдать этого он не позволил бы даже под дулом пистолета. Дазаю ведь сто процентов холоднее. — Да я и не прошу. И так спасибо, что не бросил там. — Осаму приземлился рядом, оказываясь почти вплотную к Накахаре. В любое другое время такой близкий контакт непременно смутил бы обоих, но не сейчас. Теперь их основная цель — не скопытиться из-за мороза, а в этой борьбе за существование любые средства хороши. — Куртку бы забрал, мне уже тепло, а тебе — не особо. — Ага, чтобы ты тут помер от переохлаждения? — Чуя сердито посмотрел на Дазая из-под рыжих бровей. Пусть в почти полной темноте подъезда невозможно было разглядеть выражение лица лучше, Осаму уловил холод — как иронично — в чужом голосе и присмирел. Сейчас нарываться на ссору не хотелось совершенно, поэтому нужно было держать все язвительные позывы за зубами и помалкивать. Слушать тишину долго не пришлось. Чуя повернулся к Дазаю лицом и, глядя в глаза, которые теперь довольно чётко просматривались в темноте, задал интересующий его больше всего вопрос: — А теперь рассказывай. Что это был за тип? Шатен вмиг помрачнел. Взгляд Накахары был испытующим, выжидающим, таким, что от него хотелось скрыться и как можно скорее. Осаму повернул голову в сторону, принявшись обводить глазами контуры лестницы, окон и маркерных надписей, которых на этаже было превеликое множество. В общем, занимал себя чем угодно, лишь бы не ощущать на себе прожигающий взгляд. — Тебе это важно? — он сухо проговорил куда-то в сторону, опять же, не имея никакого желания держать зрительный контакт. Чуя от этого нахмурился ещё сильнее и раздражённо прошипел: — Представляешь, да! — А если не расскажу, то что? Дазай вскинул голову, встречаясь взглядом с тёмными глазами напротив. Он говорил вызывающе, но не срывался на крик. — То я уйду, и ты сам будешь во всей этой хуйне разбираться. Чуя резко вскочил со своего места и зашагал вверх по ступенькам. Возня с упрямыми людьми его слишком сильно напрягала. Он на самом деле не хотел никуда уходить, просто понимал, что по-другому разговорить Осаму у него не получится. Не хочет говорить — ну и пожалуйста, ну и не надо, ему вообще ничуть не интересно и нисколько не волнует. Вот вообще нисколько. Дазай подорвался следом за одноклассником, прежде чем успел всё обдумать и осознать. Он резко схватил стремительно уходящего от него Чую за руку и дёрнул вниз, призывая посмотреть на него. — Ты, блять, что, реактивный, а? Сядь и успокойся, тогда скажу. Накахара недоверчиво покосился на Осаму и выдернул руку их тонких согревшихся пальцев, но с лестницы ушёл и сел на прежнее место у батареи. Дазай примостился рядом и, выждав минуту, произнёс: — Это был мой отец. Накахара благодарил весь мир за то, что в темноте подъезда его явное удивление никак не могло быть замечено. — Ну нихуя себе, чё ж ты раньше не сказал? Не каждый отец гоняет своего ребёнка по морозу, знаешь ли. — Сам напросился. — Чуя аж подавился, когда это услышал. — Может, когда-нибудь я тебе расскажу, но не сейчас. Накахара кивнул, пусть Осаму этого не видел. Хорошо вышел покурить, ничего не скажешь. Чуе пришлось всё-таки вести Осаму к себе в квартиру, потому что домой его отпускать было как минимум небезопасно. Они просидели на лестнице совсем немного после разговора, отогрелись окончательно и направились на самый последний, пятый, этаж. Накахара очень не хотел, чтобы они попались на глаза его деду. Тогда пришлось бы объяснить всё Дазаю, чего делать абсолютно не хотелось. Хотя с другой стороны, если поразмыслить, не стоит ли ответить на искренность искренностью? — Слушай, Дазай, раз уж ты идёшь ко мне домой, то ты должен кое-что знать. — Накахара повернул голову на одноклассника и поймал его заинтересованный взгляд. Что ж, была не была. — У меня дед бухает, а когда он датый, то всегда орёт. Поэтому ты не удивляйся, если тебя с порога пошлют куда можно и нельзя. Это у него норма. — Ладненько, понял — принял. Спасибо, что сказал. Как же у этого человека всё легко и просто, обзавидоваться можно! Не вяжется как-то его спокойствие с тем, что им выпало сегодня пережить, но ладно. Мало ли, может, защитная реакция у него такая? Накахара как мог пытался скрыть нарастающее волнение, стоя под дверью собственной квартиры, но слишком часто дергающиеся пальцы выдавали его с головой. Он постучал уже три раза, но им не спешили открывать. — Если сейчас никто не выйдет, то будем ночевать в подъезде. — Чуя занёс кулак, чтобы ещё раз ударить им по старой крашеной двери, когда эта самая дверь резко открылась и чуть не сшибла парня с лестничной площадки. Накахара отступил назад, потирая ушибленную руку, а из квартиры на него грозно смотрел пожилой высокий мужчина. От него за километр разило перегаром, но ни Чуя, ни Дазай даже не поморщились — привыкли. — Чего это мы по ночам шарахаемся? Взрослый что ли, блять? — басом прикрикнул на Накахару дед и встал в проходе, мешая пройти. Чуя схватил Осаму за край куртки и поволок за собой, проскочив под рукой мужчины. — Снимай куртку и бегом за мной. — сквозь зубы проговорил рыжий, в спешке стягивая ботинки. Дазаю дважды повторять не нужно: он уже повесил вещь на гвоздик в прихожей и теперь терпеливо дожидался у стенки, когда Чуя справится со шнурками ботинок. — А ты ещё кто? — мужчина нетвёрдой походкой подошёл к Осаму и изучающе уставился на него. Совсем невысокому подростку пришлось задрать голову, чтобы посмотреть в ответ. В чёрных глазах этого человека плескалась ненависть, чистая и очень явная. С чего бы ему так смотреть на ребёнка, которого он впервые видит? — Сука, заебал домой кого попало приводить! — со злобой выкрикнул дед, поворачиваясь к Чуе. — Если я терплю тебя, то это не значит, что я буду терпеть твоих дружков! — Я твоего мнения не спрашивал. Накахара ответил грубо, и за это ему наверняка могло бы достаться очень сильно, но последствия мало его волновали. Он снова схватил Дазая за руку и быстро потащил вперёд по коридору, пока дед не сообразил, что надо идти и мстить за дерзость своему внуку. Сердце бешено колотилось в груди, но показывать это было нельзя. Только не человеку, которого Чуя буквально подобрал на улице и привёл сюда же, где, похоже, атмосфера не особо отличается от привычной для Осаму. Они буквально влетели в маленькую комнату в конце коридора. Накахара тут же захлопнул за ними дверь и закрыл её на щеколду. — Скорее всего, мы отсюда до утра не выйдем. Ты же не торопишься домой? — Чуя прекрасно знал, что не торопится, но нужно было удостовериться точно. — Не-а, что мне там делать? — расслабленно отозвался Дазай. Накахаре бы поучиться у него спокойствию. — Вот и отлично. Садись ты, чё встал? Осаму послушно опустился на край кровати. Чуя к нему не спешил; он что-то искал в шкафу в углу комнаты. Пока он перебирал вещи, Дазай оглядел помещение. Оно было не больше, чем его собственная комната, разве что всё тут было рассчитано на одного человека. На стенах у Накахары висели постеры с музыкальными группами, половину из которых Осаму впервые видел. Судя по агрессивным чёрным линиях на лицах музыкантов, обилию цепей на одежде и самим названиям, состоявшим исключительно из нечитаемых рваных чёрточек, это были представители металла. Что ж, музыкальный вкус очень даже соответствует однокласснику с мрачной аурой. Совсем не удивительно, что слушает он сплошные крики вперемешку с рёвом гитары. Дазай один раз ради интереса включил песню этого жанра, но надолго его не хватило. Впечатления остались не слишком приятные. — Лови, — Чуя запустил в Осаму стопку вещей. Тот поймал её почти у самого лица и в недоумении уставился на одежду. — Зачем это? — А ты что, собираешься и дальше в мокром ходить? — пока Накахара это говорил, принялся стягивать с себя свитер. — Надевай это, а твоё повесим сушить. За ночь всё высохнет. — он повесил вещь на спинку стула и повернулся к Дазаю лицом, оставаясь в футболке. — Снимай давай, я не смотрю. Он честно отвернулся к стене, пока гость переодевался в его одежду. У Чуи что, все футболки с принтами? Осаму оглядел ту, которая досталась ему — плотная синяя ткань, а на ней большие буквы складывали логотип AC/DC. Интересно. — Всё, поворачивайся, джентльмен. Спасибо. А всё остальное на батарею вешать, да? — Ага, на здоровье. Ну а куда ещё, тебе на лоб? — Чуя ухмыльнулся и скрестил руки на груди, пока Дазай расправлял одежду на радиаторе. Он не мог отделаться от мысли о том, какие необычные обороты приобрёл этот день. Осаму, как бы, в это время рассчитывал украшать собой потолок, а не сидеть в чужой квартире и сушить мокрые от снега штаны и футболку. Причём в чьей квартире! Того самого одноклассника, с которым он дрался чаще, чем здоровался. Похоже, пора смириться с тем, что в его жизни никогда не будет ничего предсказуемого. Дед за стеной, вроде как, затих, но выходить в коридор Накахара настоятельно не рекомендовал. Дазай, в целом, туда и не рвался, ему и в комнате хорошо сиделось. Ему даже удалось разговорить Чую. Парень рассказал, кто изображён у него на плакатах, чьи эмблемы красовались на их футболках, а Осаму слушал, не перебивая. Он смотрел, как горят чужие карие глаза, когда тем, что ему нравится, искренне интересуются. Дазай спрашивал ещё, просил рассказать больше о каких-то исполнителях. И Накахара говорил, увлечённо, вдаваясь в детали вопросов. Интересно, он когда-нибудь общался с кем-то так? Оказывается, бинтованный одноклассник умеет быть не раздражающим. Чую ещё никогда так внимательно не слушали, как это делал Осаму. Может, идея о дружбе всё ещё в силе? Кажется, сам Дазай не слишком-то и против. За разговором они провели остаток вечера. Накахара положил Осаму спать с собой на одной кровати, аргументируя это тем, что второй подушки и одеяла у него нет. Тот был не против, он в целом уже был рад тому, что его не выставили за порог. Лёжа в чужой постели, в чужой одежде под чужим одеялом и слушая размеренное дыхание рядом, Дазай пялился в потолок и думал, в какой момент этого дня он свернул не туда. Почему его кажущийся идеальным план по устранению себя из жизни провалился и привёл туда, где он находится сейчас? Скажи ему кто-то пару дней назад, что Осаму будет, прости господи, спать в одной кровати со своим одноклассником, который всем своим видом показывал, как сильно его ненавидит, он просто покрутил бы пальцем у виска и мысленно записал этого человека в сумасшедшие. Теперь же Дазай даже не знает, что ему думать. Проклинать ли ему этот день или благодарить его? А что сказал бы Ода, если бы всё узнал? Посмеялся бы он над тем, какой его младший брат неудачник, что у него даже суицид не удался? Или порадовался бы тому, что у Осаму, похоже, появился друг? Дазай надеется, что Чуя будет не против, чтобы он считал его другом. На утро они оба проснулись с температурой. Вчерашние пробежки по морозу дали свои плоды в виде раскалывающейся головы и заложенного носа. Им до ужаса хотелось смеяться над самими собой, но из-за больного горла не особо посмеешься. Никто из них и так не планировал идти в школу, Дазай — потому что сумка с учебниками осталась дома вместе с подходящей одеждой, а Чуя — просто так, не оставит же он одноклассника наедине с дедом и бабкой? А тут сами собой образовались внеплановые каникулы. Не сказать, что кто-то из парней был против. Осаму позвонил домой с телефона Накахары только спустя три дня пребывания у него дома. Тогда и температуру уже удалось сбить, и хриплость голоса ушла, а самое главное — появилось осознание, что его родители понятия не имеют, где их отпрыск ошивается. Конечно, Дазай очень сомневался, что они вообще захотят видеть его дома после того, что он натворил, но позвонить было необходимо. Ему же от этого спокойнее будет. Трубку взяла мать, и едва только Осаму представился, женщина вскипела. Она ругала сына, на чём свет стоит, кричала, какая же он неблагодарная сволочь. — Только на порог явишься — отец из тебя всю дурь выбьет! Я тебе обещаю, а то, я смотрю, слишком мягко мы с тобой обращаемся! — она орала в трубку так, что Дазай невольно убрал телефон от уха. Чуя, который стоял рядом, всё прекрасно слышал и даже с какой-то жалостью смотрел на одноклассника. Осаму только этого не хватало. В тот же вечер он собрался и ушёл к себе домой. Накахара всё рвался его провожать, но Дазай наотрез отказался. Чуя напоследок всучил ему в руки свои старые ботинки и куртку, чтобы непутёвая мумия не отморозила себе ничего во второй раз. Осаму пообещал вернуть всё, как только представится возможность. Он появился на пороге квартиры Накахары утром перед школой, одетый уже в свою одежду. Дазай протянул Чуе вещи, долго благодарил, улыбался, но рыжий парень не мог отвести взгляда от огромного синяка на щеке у гостя. — Скажи честно, тебя били вчера? — он не выдержал и спросил прямо, надеясь, что так одноклассник точно не соврет. — А, ты про это? — Осаму коснулся рукой щеки. — Я упал вчера на льду, пока шёл к себе. А что, переживаешь за меня? — он по привычке гладенько ухмыльнулся. Чуя не поверил ни единому его слову. В школу они пошли вместе. Дазай, не переставая, о чём-то трещал всю дорогу, Накахара просто молча слушал эти бредни со спокойным лицом. Кажется, он начал привыкать к странностям Осаму за время вынужденного сожительства. Он также не удивился, когда бинтованный подсел к нему за парту со словами, что теперь это его законное место. Чуя был не против и даже не возражал, только одноклассники кидали на них изумлённые взгляды весь день. Ну ничего, пусть привыкают. Накахара удивлялся только тому, насколько быстро Дазай привязался к нему. Прошёл учебный год, и за всё это время Осаму не отлипал от него. Он вытаскивал Чую гулять едва ли не каждый день и бесконечно болтал на ухо, но это, как ни странно, даже не раздражало. Сам Накахара начал к нему привыкать, и жизнь без бинтованного уже друга представлялась ему какой-то неполноценной, неправильной. А потом Дазай его поцеловал.

***

— Шухер! Голос над ухом заставляет действовать. Чуя поспешно запахивает куртку, хватает за руку трущегося рядом Дазая и пулей вылетает с ним из супермаркета. Осаму чудом не падает возле входной двери, зацепившись за ручку карманом плаща. Он рывком сдирает с неё чёрную ткань, и дверь с грохотом возвращается в исходное положение. Парни несутся по разбитому асфальту, собирают ботинками все лужи, забрызгивают грязной водой и друг друга, и редких прохожих, что неприкрыто косятся на них. Дверь вновь распахивается, и на улицу выскакивает разъяренный охранник. — Малолетние идиоты! Хоть раз тут появитесь — напишу заявление! — Да похуй! — кричит Чуя в ответ и заливисто смеётся, сжимает ладонь Осаму крепче. За ними нет погони — и хорошо, потому что в прошлый такой раз она была — но ребята продолжают бежать. Они ловко лавируют между закоулками, перебегают дорогу на красный свет, получают в спины тонну мата от водителей и простых людей, которых они нечаянно задели, но не останавливаются. Они смеются, громко, до боли в животе и выступающих на глазах слёз. Им хорошо, несмотря на то, что на улице только что прошёл дождь, несмотря на то, что им закрыта дорога уже в третий магазин в городе. Хорошо, потому что свободно. Они тормозят возле какой-то пятиэтажки и пытаются отдышаться, держась за серую стену. На раскрасневшихся лицах сияют улыбки, блестящие глаза смотрят с трепетом и теплотой в другие такие же. Когда дыхание становится менее сбитым, Дазай набирает на домофоне рандомные цифры и ждёт, когда ему ответят. — Да? — раздаётся из хриплого динамика старушечий голос. Осаму радостно переглядывается с Накахарой. Развести пожилого человека не стоит абсолютно никакого труда, тем более для тех, кто и похлеще задачки выполнял. — Откройте, это почта! — Дазаю было бесполезно пытаться делать звонкий мальчишеский голос хоть минимально похожим на взрослый. Видимо, женщину это смутило. — Но пенсия недавно совсем была… — бедная бабушка совсем сбита с толку. Ну ничего-ничего, у нее нет ни единого шанса не поверить. — Сегодня рассылка бесплатных газет для пенсионеров, госпроект такой, слышали в новостях? На днях буквально утвердили его, поэтому не успели вместе с пенсией вам занести. — Чуя рядом хохочет в кулак, из-за чего получает лёгкий профилактический подзатыльник от горе-почтальона. А нечего портить спектакль! — Хорошо-хорошо, сейчас открою. Осаму дёрнул ручку двери, которая — о чудо! — поддалась. Укол совести за старушку, которую оставили ожидать вымышленную рассылку, совсем немного чувствовался, что уж греха таить. Но даже эти жалкие попытки совести донести до мозга хоть какие-то нормы морали таяли, как первый снег, стоило взглянуть на очаровательное веснушчатое лицо, на лучистые медовые глаза и искреннюю улыбку, адресованную ему. Чуя улыбался так только Дазаю, и ради того, чтобы видеть его счастливым, Осаму без раздумий бы согласился каждый день обзванивать тысячи пенсионеров и предлагать им газеты. — Госпроект, блять… Это же надо было такое придумать. — усмехнулся Накахара, и слова его эхом отскочили от стен подъезда. Он всё ещё сжимал одной рукой куртку, придерживая спрятанные во внутренних карманах краденные бутылки пива. Сейчас парни поднимались по лестнице, мысленно молясь на то, чтобы не встретить на площадке ту обманутую бабушку. — А что ей ещё можно было сказать? Здравствуйте, мы идём грабить ваших соседей. Вас не тронем, если пустите? — Слишком много грабежа на сегодня, так что пусть будут газеты. — Пусть. Они миновали первый этаж, второй, третий… На пятой, последней, площадке этот путь заканчивался и начинался новый — по ржавой лестнице к люку на крыше. Чуя подошёл к ней и попробовал пошатать холодные прутья в стороны, чтобы проверить, не развалится ли эта гора металлолома после того, как он наступит на неё. Вроде, ничего не отвалилось. Значит, лезть можно. — Подержи, а то мешать будет. Он вытащил из внутреннего кармана куртки бутылку, задевая ей другую такую же. Схватил с полки магазина первое, что увидел, даже не посмотрел на ценник и марку. В любом случае денег не было даже на самое дешёвое пойло, поэтому какая разница, что пить? Дазай принял пиво из рук Чуи, убрал его в глубокий карман плаща и схватился ладонями за лестницу. Пусть та и не шатается, страховка всё равно не помешает. Накахара встал на перекладину и поднялся достаточно высоко, чтобы толкнуть люк наверх. Тот, к радости парней, довольно легко поддался. Ещё немного усилий — и путь на крышу был открыт полностью. Чуя выбрался наружу и присел возле входа, наблюдая за тем, как забирается вверх Дазай. Он даже руку бинтованному оболтусу протянул, когда тот был в шаге от крыши — добрейшей души человек, не иначе. Осаму лишь хмыкнул, но за ладонь ухватился, пусть в этом и не было необходимости. Люк они опускали вместе, держа его с двух сторон, чтобы сильно не гремел. Не хватало ещё, чтобы на звук прибежали жильцы. Тогда смело можно было бы шагать не только вперёд по крыше, но и за её край, иначе любезнейшие представители старшего поколения вынут им обоим мозги и знатно их прополощут своими пиздец-какими-важными речами о том, что хорошо, а что — нет. Они проходят немного вперёд по чёрному резиновому покрытию и осматриваются. Вид с любой крыши всегда будет привлекать внимание, как часто ты на неё бы не ходил. Отсюда кажущийся большим в обычное время двор становится совсем маленьким, люди — крохотными фигурками, которые вечно куда-то спешат. Наблюдать за жизнью двора в привычном ритме со стороны, да ещё с высоты пятого этажа бывало порой очень увлекательно. Но не только одни лишь наблюдения были главным занятием здесь. На крыше коротать время всегда интереснее, чем в подъезде. Отсюда могут согнать только в редких случаях, чего не сказать о падиках, из которых вылететь легче, чем туда попасть. Для разгона компаний нужен был малейший повод, а им могло стать что угодно: любой шум, музыка, громкие разговоры и уж тем более наличие у подростков бутылок с понятным содержимым. Сложность подъездного времяпровождения крепко связана с жильцами, для которых сборище детей на лестничной клетке приравнивалось к чуть ли не к последним отбросам общества. Грустно, но факт. Поэтому перебраться на крышу было наиболее выгодным решением: тут никто не достанет и, если повезёт, не заметит. Делай, что хочешь, только не прыгай вниз и не ори матом на всю улицу. Чуя усаживается на чёрную поверхность без страха намочить одежду. И так уже промокло всё, что могло, пока они сюда бежали. Даже сейчас вокруг него было несколько лужиц, которые отражали в себе серое небо. Для здания возрастом старше, чем он и Осаму вместе взятые, такое качество постройки, а тем более крыши можно отнести к чему-то уровня люкс. И домофон на месте, и покрытие целое, даже резину никто не отковырял!.. Этот бы шик, да в те дома, где живут Накахара и Дазай — и всё, спасибо, дорогая районная администрация, возьмите с полки пирожок. Чуя вздыхает от осознания, что ничего подобного никогда не будет, достает из внутренних карманов две бутылки не самого лучшего пива и ставит их перед собой. Пальцем обводит незамысловатое название на холодном стекле — можно было бы утащить что-то лучше, чем «гараж», но спизженному пиву в донышко не смотрят, так ведь? Карие глаза перемещаются с этикетки на пространство вокруг, ищут тоненькую фигуру в чёрном плаще. Искать долго не пришлось — вот она, стоит, прилепившись к оградке у самого края, высунулась немного вперёд и смотрит вниз. Чуя бы подошёл незаметно сзади и напугал его, но не может — реакция Дазая всегда непредсказуема, кто знает, может, он от страха пошатнется и свалится вниз, аки новый цветочек в клумбу у подъезда? Осаму как будто чувствует, что на него смотрят, оборачивается к Накахаре и радостно так обращается к нему: — Чуя, как думаешь, если я спрыгну отсюда, то умру? Опять за своё. Никак не вытравить из него эту сверхъестественную потребность в упоминании суицида в повседневной жизни. Сам же Чуя, которому не посчастливилось чаще других слышать это на ежедневной основе, со временем перестал закатывать глаза и фыркать на каждый такой выпад со стороны шатена. — Я сам тебя скину, можешь не переживать. — он спокоен, как пульс покойника, даже глазом не повёл, хотя раньше мог бы разразиться ужасно гневной тирадой. — Не-а, не скинешь. — Дазай победно ухмыляется. — Это ещё почему? — Потому что любишь. Запрещенный приём в их спорах любого типа, но для Осаму закон не писан, не читан и даже не открыт. Накахара усмехается, попадаясь на одну и ту же удочку в который раз. Когда-то он мог кинуть в ответ на это что-то вроде «а кто тебе такое сказал?», но очень быстро понял, что так говорить очень жестоко. Дазай, пусть и не показывал этого, но обижался, его вообще очень сильно задевали холод и колкие фразочки взамен на его бесконечное люблю-люблю-люблю. Чуя взял с себя обещание никогда не разбрасываться словами, способными хоть немного ранить и без того беспокойное сердце. Именно поэтому он мягко улыбается и так же мягко произносит: — И не поспоришь. Давай двигай сюда, а то стемнеет скоро. Осаму наконец отлипает от железки у края и не спеша идёт к Накахаре. Усевшись напротив него, вспоминает про данное на передержку пиво и достаёт его из кармана. Дазай ставит третью бутылку рядом с остальными, поднимает взгляд на Чую и спрашивает: — Нам завтра в школу, с похмельем пойдём? Накахара удивлённо таращится на парня. — Если тебя снесёт с «гаража», то это совсем край. — он открыл бутылку и протянул её Осаму. — На, попробуй, оно совсем не крепкое. Дазай принимает стеклянную тару с бледно-желтым содержимым и делает глоток. Что ж, а это оказалось не так уж и плохо. На вкус — просто обыкновенное пиво, отдающее химозным лимоном. — Даже вкусно… Лучше, чем мы раньше пили. — он передаёт бутылку Чуе. — Ещё бы, — усмехается он и сам отпивает немного. Бутылки быстро опустели. Градус в голове будто и не ощущался совсем, что было очень хорошим знаком. Состояние атрофированного сознания терпеть не могли и Чуя, и Дазай, потеря контроля над головой, телом и самим собой в принципе была совсем неприятной. Они и сам алкоголь не особо любили, потому что обоим довелось столкнуться с его самыми страшными последствиями. Те, кто видел, как спиртное рушит жизни, калечит разум и превращает человека в зависимого от бутылки, никогда не смогут воспринимать алкоголь как что-то позитивное. Его легко использовать с целью отвлечься от внешних проблем и забыться, просто ни о чём не помнить и отключить поток надоедливых тараканов-мыслей, роящихся в мозгу ежеминутно. К сожалению, такой способ всё же время от времени применялся в жизни обоих парней, но с определёнными условиями. Им хватило одного лишь раза напиться водки до звёздочек перед глазами, чтобы на всю жизнь уяснить, насколько плохой идеей является пить что-то крепче пива. Дазай кладёт пустую бутылку на крышу, сам подбирается ближе к Чуе. Мажет взглядом по рукам и лицу парня, смотрит, не растрепались ли бинты на содранных костяшках. Сам утром вызвался их обработать и перевязать, чтобы быстрее зажили. Осаму знает, что это — только часть увечий, полученных Накахарой в драке совсем недавно. Остальное расцветает на бледной коже с веснушками синими и фиолетовыми пятнами. Ушибов много и они очень болезненны, это можно понять даже по тому, как Чуя морщится при любом резком движении. На это невыносимо было смотреть. Всё, что мог сделать для него Дазай, это помазать синяки мазью и обработать руки, а после сидеть рядом и молчаливо поддерживать, не имея возможности обнять. Примитивные утешающие слова постоянно крутились на языке, но парень не был уверен, что это именно то, в чём нуждается Накахара. Его ужасно злила любая жалость к себе, Осаму это очень хорошо уяснил и нарываться на конфликт лишний раз не хотел. Им и так спокойно не живётся, а после недавней стычки и вовсе хотелось мира и покоя хотя бы ненадолго. Интересным было то, что ни Чуя, ни Дазай повода для каких-либо претензий на их счёт не давали. Они выглядели так же, как большинство людей их возраста, не носили ничего чересчур яркого и вызывающего, старались не конфликтовать с окружающими и в целом вели себя довольно дружелюбно. Но парни прокололись по единственному критерию: они были парой, что уже непростительно для определённой части населения. Может, с первого взгляда это и невозможно было понять, но спустя время намёки на отношения между ними вполне ясно улавливались. Осаму и Чуя, казалось, не отходили друг от друга. В школе их давно перестали воспринимать поодиночке, и уже добрая часть знакомых привыкла к тому, что один из них всегда идёт в комплекте с другим. Только слепой не заметил бы их взгляды друг на друга, заботу по мелочам и тёплые улыбки. Одноклассникам выпала честь раньше всех стать свидетелями этих странных отношений. Поначалу было дико наблюдать, как на скучном уроке Дазай мог уложить голову на плечо не слишком-то общительному и мрачноватому Чуе и задремать, а тот мало того, что ничего не сказал бы, так ещё и подвинулся так, чтобы лежачему удобнее было. А на следующий день мирный и абсолютно не конфликтный Осаму лез в драку с компанией идиотов, посмевших обронить неаккуратное словцо про Накахару. Знал, что боец из него никудышный, но всё равно шёл, ведомый чудовищным чувством мести. И таких случаев было множество. Подобные поступки всегда говорили лучше любых громких слов, и пусть парни, очевидно, изо всех сил скрывали чувства от публики, во всех их взаимодействиях сквозила не очень-то дружеская нежность. Это, к сожалению, уловили и «четкие» районные пацанчики, из тех, кто щеголяет преимущественно в спортивках, носит сигарету за ухом и всегда имеет при себе горсть семечек. До ужаса стереотипные люди с ещё более стереотипным мышлением. Они собирались в основном возле гаражей, накрывали поляну, состоящую на восемьдесят процентов из пива, на двадцать — из водки, и караулили простых смертных, которым в тот день не посчастливилось пройти мимо них. Чуе и Дазаю не просто не повезло. Им пиздец как не повезло, потому что они оказались в поле зрения компании держащимися за руки. Этим они подписали себе приговор. С ними не церемонились. Главное правило уличной драки — отсутствие этих самых правил, поэтому пятеро вышли на двоих без особого угрызения совести. Ради приличия перебросились парой фраз о погоде-о природе, выслушали огрызающуюся и явно пытающуюся незаметно сбежать молодежь — и сомкнули кольцо. Бежать некуда. Удары приходились куда угодно. Накахара принял большую их часть на себя; не стесняясь, лупил по лицам парней выше и старше его самого. Дазай тоже пытался бить, но у него это получалось на порядок хуже, чем у Чуи. А когда ему со всего маху зарядили в нос, да так сильно, что Осаму навзничь упал на землю, рыжему окончательно сорвало крышу. Он бил куда придется и совершенно без разбора, не обращая внимания на содранные в кровь руки и ответные, ещё более болезненные удары. Кто знает, чем бы эта месиловка кончилась, если бы не случайный прохожий, который не побоялся разогнать компанию. «Четкие» ретировались, а Дазай перекинул руку выдохшегося к тому моменту Чуи себе через плечи и потащил его вперёд к своему дому. Чувство было отвратительное: мало того, что тебя перепутали с боксерской грушей начинающие алкаши в «адидасе», так ещё и внутреннее переживание за состояние напарника по драке не отпускало ни минуты. Осаму бесконечно извинялся за то, что так мало помог ему, Накахара бесконечно повторял, что всё нормально и жизнь на этом не заканчивается. Как же тяжело внушать какие-то мысли человеку, когда своя голова готова лопнуть от того, насколько сильно и много по ней настучали. Отвратительно. Теперь, сидя на крыше, Осаму не мог перестать об этом думать. Он всё ещё не отошёл от той драки. Парень с неприкрытым сожалением смотрел на Накахару, внутренне жалея, что не имеет возможности забрать себе всё то, что он чувствует. Это было бы сейчас так кстати… — Сильно болит? — тихо спросил Дазай и провёл ладонью по щеке Чуи, задевая пальцами квадратный пластырь. — Ты за сегодня это уже десять раз спросил. Не болит ничего. — Накахара отвёл взгляд в сторону. Он прекрасно понимал, что Осаму не перестал винить во всех ушибах на чужом теле себя, но был не в силах доказать ему обратное или хотя бы попытаться переубедить. — Ладно. Но если вдруг будет хуже — скажи, не молчи, хорошо? — Дазай теперь сидел вплотную к Чуе, положив голову на плечо. Там не было синяков, поэтому он мог сделать это совершенно свободно и не бояться причинить боль. Обнимать парня шатен всё ещё не решался. Рискованно. Накахару убивало то, каким безжизненным становился Осаму, когда откидывал в сторону свои шуточки и погружался в беспросветный омут мыслей. После той драки это теперь чуть ли не перманентное его состояние, что не могло не напрягать рыжего. И теперь он смотрел на кудрявую голову, покоящуюся на его плече, и невольно думал: «За что ты себя винишь? За то, что тебе досталось меньше, что тебе не так сильно больно?» Парень тяжело вздохнул и притянул Дазая к себе, прижимаясь здоровой щекой к каштановой макушке. Осаму вздрогнул от неожиданности, а затем совсем невесомо уложил руки на чужой спине. Чуя перебирал отросшие тёмные кудри пальцами, ощущая, как к нему жмутся всё сильнее. Такая тактильность никогда не была присуща Накахаре, он вырос в условиях, когда к нему лишний раз не прикасались вообще. Появление в его жизни Дазая, которого хлебом не корми, так дай обнять или за ручку подержать, казалось издёвкой судьбы. Издёвкой — потому что Чуя никогда бы не подумал, что ему всё это понравится и что он сам будет совершенно неосознанно стараться быть к бинтованному ближе. Слышал бы он сам себя пару лет назад — задохнулся бы от смеха и навязанного ощущения собственной никчемности. Накахара аккуратно отстраняется, касается пальцами подбородка и слегка приподнимает его, вынуждая Дазая посмотреть на него. Чуя улыбается и накрывает его губы своими. Сколько бы раз они не целовались, волнение окутывало разум, как в первый раз. Осаму мягко отвечает на поцелуй, обнимает Накахару за шею. Он ни разу ещё не пожалел, что год назад признался другу в любви. Знал же, что тот первым никогда инициативу не проявит. Чуя отстраняется, поправляя воротник коричневой полосатой рубашки под чёрным плащом Дазая. Она была сильно велика Осаму, но он любил её безмерно, поэтому носил, закатывая рукава чуть ли не на половину. Накахара знал, кому раньше принадлежала эта вещь. Дазай всё-таки рассказал ему, про произошло в день перед их судьбоносной встречей на улице зимой. Он рассказывал, как ни в чём не бывало, а у Чуи с каждым новым витком истории волосы на голове шевелились всё сильнее. Он знал Оду Сакуноске. Тот учился в их школе и пару раз вёл у его класса литературу на день самоуправления. Накахара часто замечал старшеклассника рядом с гиперактивным Дазаем, тогда ещё не носившим бинты. Ребёнок что-то увлечённо рассказывал, а Ода слушал и мягко улыбался. Чуя сначала думал, что это просто рандомный человек, с которым Осаму чудесным образом подружился. Он в ранние школьные годы обладал уникальной способностью заводить дружбу со старшеклассниками, что делало шебутного Дазая в какой-то степени крутым среди одноклассников. Позже Накахара от кого-то узнал, что Ода — брат Осаму. Тогда всё и встало на свои места. Чуе было очень больно осознавать, что у этого человека судьба сложилась так страшно. Ещё с детских воспоминаний он мог оценить, что влияние старшего брата на Дазая было безгранично. Насколько же сложно было ему после этой чудовищной потери ходить в школу и делать вид, что ничего не случилось? Ведь никто так и не догадался. И сам Накахара бы никогда не понял, не расскажи ему Осаму сам. Чуя был на могиле Оды. Дазай сам его отвёл туда однажды, когда они уже были в отношениях. Видимо, начал полностью доверять партнёру. На дворе был январь, годовщина смерти самого родного человека для Осаму. Они оба пришли на кладбище с цветами, и если Дазай просто молча уложил букет у памятника, Накахара ещё и поблагодарил Сакуноске вслух за то, что он вырастил младшего брата хорошим человеком. Обернутся его заставил тихий всхлип — скорее всего, Осаму и так держался из последних сил, а эти слова Чуи его добили окончательно. Накахара тогда долго обнимал его и гладил по голове, сказать так ничего и не смог. Какие слова тут вообще помогут? Лечит только время, и то только в особо удачных случаях. Сейчас Чуя не может сказать, начало ли принятие прокрадываться в кудрявую темную голову или нет, ведь прошло ещё слишком мало времени. Для того, чтобы полностью восстановиться, должны уйти годы, и Накахара прекрасно это понимает. Он уже был до безумия рад, когда Дазай наконец надел ту коричневую рубашку в полоску, это было похоже на маленький шаг к преодолению тоски. С тех пор Осаму чаще всего носил именно её. Чуя чувствует, как его обнимают сильнее и целуют в щёку. В ту самую, которая пострадала в драке. Он в ответ зарывается пальцами в мягкие кудри, невесомо касаясь макушки губами. Год этих отношений сполна компенсировал отсутствие ласки и нежности все шестнадцать лет до этого. Накахара признался бы Дазаю в симпатии гораздо раньше, чем он сам сделал это тем летом, но не был уверен, что чувства взаимны. Теперь он уверен во всём.