Lost coast.

Гордон долгим, пространным взглядом изучал своё тело, чуть поменявшее очертания под толщей горячей воды. Раны и ссадины — от стоп и до самой груди, бурые кляксы синяков на рёбрах и икрах. Будто бы бульдозером проносятся по нему будни, но он всё ещё жив — лежит в оглушающей тишине, в горячей ванне, подготовленной для него услужливыми вортигонтами. Освещение в конуре, отведённой под гигиеническое помещение, было холодным — как, впрочем, и воздух. Коммуникаций пригодных тоже толком не было, так что большая старая чугунная ванна просто как экспонат стояла посреди комнаты, не приспособленная ни к сливам, ни к кранам: вода попадала в неё и сливалась исключительно вручную. Бестолковое решение, непрактичное — но бесценно приятное после всего, чего насмотришься снаружи Белой Рощи. На стенах — остатки кафельной плитки и бесчисленные метры строительной плёнки, расстилавшейся на пол мутным, шуршащим ковром. Слепые окна давно и наглухо забиты деревянными досками, но на фоне всего, что ему доводилось видеть в последние дни, это помещение было почти что Ритц Карлтон, шале в австрийских Альпах. Жаловаться не на что. Слышно было только отдалённые голоса дежурных, редкие всплески воды, когда молодой мужчина менял положение тела, и его собственное лёгкое дыхание — пока вдруг эту тихую симфонию не нарушили едва слышные шаги. Он их сразу узнал — она всегда приходит вот так: крадётся, чтобы никто не видел их уединения. Прячет эту связь ото всех, как, впрочем, и он. Не до пересудов сейчас. Не до шепотков за спиной. — Ты так и планируешь дальше от неё бегать? — негромко спросила она, не тая доброй усмешки в голосе. Мужчина повернул голову вбок, периферийным зрением улавливая знакомый силуэт. Женщина замерла в проходе, недолго рассматривала своего молчаливого собеседника, стянула с плеч подтяжки, удерживающие широкие штаны на тонком теле, скинула рубашку, оставив только тонкую майку, расшнуровала тяжёлые ботинки и освободила ноги, наступая себе на пятки. Прошлась едва слышно прямо к ванне, коснулась лёгкой ладонью каштановых волос на мужской макушке. Эти прикосновения исцеляли что-то человеческое внутри, успокаивали. Елена вся была такой — как согревающий пластырь на больной мышце. Гордон впервые встретил её здесь, в Белой Роще, когда мотался как оголтелый по территории базы, отстреливая длинноногих страйдеров. Елена то и дело выскакивала перед жёлтым драндулетом, совала самому Гордону бинты и шприцы с обезболом, а к заднему бамперу цепляла магнуссончика. Она была лишь частью всей этой борьбы — безликая, но, как и все остальные, бесценная единица на пути к победе. Работа — механическая, чёткая, как часы. Так было, пока вдруг последовательность не изменилась: сначала — мина, а после — медикаменты. Её руки уверенно вцепились в ржавую раму автомобильного каркаса, привлекая внимание водителя. — Мистер Фримен, если этим страйдерам что-то не понравится — пусть жалуются сразу на Магнуссона. Номер горячей линии я написала на мине. Удостоверьтесь, пожалуйста, что они его получат. Женщина с силой прижала тонкие пальцы к губам и послала звонкий воздушный поцелуй не Гордону, а всему пространству вокруг — будто вся эта война и неразбериха были всего лишь игрой. Тогда он и запомнил её лицо. А после всё изменилось. Гибель Илая будто отняла все силы — база просто выдохлась. Днём здесь по-прежнему гремели инструменты, искрили сварочные аппараты, кто-то чинил бронетехнику, кто-то таскал боеприпасы — но всё это было не от стремлений, а по инерции. Люди продолжали, потому что не могли остановиться. Никто не знал, что сказать Аликс, никто толком и не пытался — она даже Кляйнера к себе не подпускала. Так и пришлось им всем справляться по одиночке. Гордон остался здесь — Роще нужны были люди, да и сам он будто не понимал, что ему делать дальше, а здесь для него находилось дело. Когда его записали на ночной обход, он не удивился. Когда назвали напарницу — просто кивнул. — Елена занимается снабжением, ей в обходы ходить вообще не пристало, но приспичило ей что-то на складе. Обычно Пёс с ней ходит, но тот теперь дежурит у двери хозяйки. Сопроводи, всё равно по твоему маршруту. И он пошёл, узнав в спутнице одну из своих спасительниц на пути очередной борьбы. — Доктор Фримен, — вежливо кивнула она, когда он встретил её у выхода, — собираетесь на ночную прогулку? Постараюсь не задерживать вас надолго. Ночь была тихая, тёмная. Только тонкий рогалик полумесяца подсвечивал редкие облака. Изморозь на пожелтевшей траве скрипела под тяжёлыми ботинками, воздух щекотал холодом ноздри. Силуэты полуразрушенных после схватки служебных помещений как призраки возникали перед глазами, будто вырастая из-под земли. Всё это вселяло тоску — за что они борются? За то, что Гордон отнял у них два десятилетия назад? Бессмыслица какая-то. Склад был похож на старую баржу, брошенную на берег. Из трухлявой трубы на крыше ещё шёл тонкий сизый дым. Елена навалилась всем хрупким телом на дверь, потянула засов — но тот не поддался. Тогда Гордон прижался крепким плечом к старой двери совсем рядом и, чуть приподняв полотно за металлическую ручку, дёрнул задвижку. Из открывшейся двери пахло смолистой горечью — буржуйка ещё недавно пылала пламенем, а теперь только угли тлели; пахло ржавчиной и немного машинным маслом. Елена кивнула в благодарность за помощь и по-хозяйски вошла внутрь. Скинула тяжёлую ватную куртку на мешки в углу, подкрутила лампочку в патроне, чтобы тусклый свет хоть немного обозначил пространство, и принялась листать журнал — что-то высматривая в нём с особой внимательностью. Гордон же остался в проходе, обращённый лицом к холодной ночи. Было почти любопытно — что же ей нужно здесь в такой поздний час? Ревизия вместо пересчёта овечек? В этом мире всё ещё считают овечек перед сном — или уже хэдкрабов, выпрыгивающих из краб-снарядов? За спиной послышалась возня, и мужчина машинально глянул через плечо — Елена шуршала самодельной кочергой среди оранжевых угольков, дзынькала металлическими кружками, что-то мычала себе под нос. Она не обратила внимания на наблюдателя, и тогда Гордон вернулся к ночным пейзажам. Там, за крутым рельефом, вдалеке, где земля словно проваливалась под собственным весом, темнел остов Цитадели. Её уже почти не было — только уцелевшие фрагменты, тонкие, выжженные и скрученные. Переломанный позвоночник великана, которого ни одна могила не уместит. Когда-то она была страхом других — холодная, гнетущая, бесконечная. Но нынче — лишь мёртвое тело, расползающееся по земле. Гордон долго смотрел в эту Бездну. И в какой-то момент Бездна почти начала смотреть на него в ответ — она казалась ему чем-то большим, чем просто здание. Как будто он смотрел на свою собственную тень — инструмент чужих историй. Цитадель тоже когда-то казалась несгибаемой. Но и она рухнула. Что же взять с Гордона… Вдруг лёгкая ладонь коснулась напряжённого плеча — и морок исчез. Всё стало обычным. Просто обломки. — Не знаю, как вам в этом костюме, но я скоро окочурусь тут. Только сейчас Гордон уловил её акцент — тяжёлый, объёмный. Она местная. Как минимум — точно выросла здесь. Молодая женщина протянула спутнику жестяную чашку, дно которой посеребрила зола, с усилием подтолкнула ногой длинный ящик поближе к выходу, выкрутила лампочку обратно, погрузив пространство в тьму. Она присела, жестом пригласила Гордона присоединиться, и он принял приглашение. Под его тяжестью ящик жалобно заскрипел, винтовка послушно примостилась у ящика, между ног. Тепло кружки едва ощущалось сквозь плотные перчатки — но вот запах… Чай пах ярко, терпко — хвоя, мята, шиповник. Влажный горячий пар успокаивал замёрзший нос. Фримен осторожно сделал первый глоток — и рот обволокло вязкой горечью сосновых иголок. — Видите ли, — заметив изменившееся лицо напарника, усмехнулась Елена, — настоящий чай закончился так давно, что я уже и запаха его не помню. Это местный сбор, тут много чего растёт. Не всё Им удалось отнять… Она чуть отклонилась назад, сунула руку между мешками на старой полке. Пошуршала недолго, морща лицо в задумчивости, а после вытянула искомое. На тонкой ладони появилась карамелька в выцветшем фантике. Он никогда таких не видел — незнакомые буквы, большой рисунок груши прямо по центру. Конфеты — в такие-то времена? Понятно, почему Елена — снабженец. Гордон взял угощение и принялся рассматривать нехитрую обёртку. — Ухватила с собой, когда пришлось бежать… — она горько усмехнулась. — Осталось три. Почти банк. Не жалко разделить с напарником, который оценит. А то Пёс совсем не сладкоежка. Гордон вдруг опомнился — это её якорь в беззаботное прошлое. Медленно он протянул леденец обратно, но Елена затрясла головой: — Возьмите. Это приглушит горечь, — она криво улыбнулась и, помолчав, добавила: — Главное — не думайте о сроке годности. Мужчина тихо хмыкнул, но кивнул, разворачивая бледный фантик. Он сохранил его. Сложил острокрылый самолётик из вощеной бумаги, держал где-то под рукой. И сейчас вертел его меж пальцев, пока Барни скорбно глядел в свой стакан. Только через несколько дней, к вечеру, Калхун смог добраться на базу. Прятался за своей неугомонной болтовнёй и мрачными шутками. Он тоже чувствовал себя осиротевшим — Илай был отцом не только Аликс, но и всего Сопротивления. Скорбеть Барни умел едва ли не лучше всех — на улицах Сити-17 каждый день было кого оплакивать. В первые месяцы войны это вызывало ужас, после — стало повседневностью. В ГО не до эмоций или поминок, но здесь — иной случай. — А помнишь, док, как Илай пытался установить ту пушку на старый грузовик? — начал Барни, уже с хрипотцой в голосе, от усталости или от градуса. Кляйнер вскинул брови: — Ту самодельную жужжалку? Я миллион раз сказал ему, что поле нестабильно… — «Изи, ничего теперь не стабильно!» — Барни передразнил Илая с такой любовью, что даже Гордон едва заметно усмехнулся. — Послушай, Гордон, — подхватил Кляйнер, обратившись к Фримену, — эта штука при первом запуске шарахнула плазмой — и срезала половину антенны с крыши лаборатории! Барни смеялся уже открыто: — А Илай только чмокнул, вылез из кабины и говорит: «Ну… тут всё равно был ужасный сигнал!» Они рассмеялись втроём — неровно, громко. Гордон сидел, глядя в стол, но улыбка была настоящей. В его памяти не было ни антенны, ни пушки — но был голос Илая: заразительный, уверенный, немного упрямый. Голос человека, который мог заставить поверить даже в самую безумную затею. — Он всегда так делал, — тихо сказал Кляйнер. — Даже когда было страшно — первым начинал смеяться. Чтобы нам не было. Барни только задумчиво кивал. В пустой столовой пахло недавним, скудным ужином. Люминесцентные лампы почти все были выключены, за исключением двух, что трещали в разных концах помещения. Мужчины сидели теперь молча, почти не глядя друг на друга. На столе — початая бутылка, какой-то мутный самопал, который Барни гордо звал своим хобби и гастрономическим изыском. У дальней стены негромко шуршали повстанцы — разгружали добытые припасы, отчитывались своей тихой начальнице. Елена с картонным планшетом, на котором ещё не до конца вытерлась эмблема Чёрной Мезы, ходила между вскрытых ящиков, заглядывала в каждый, сверяясь с собственным списком. Она не обращала внимания на засидевшихся мужчин, но когда их беседа стихла, вдруг отвлеклась от своих дел, бросив короткий взгляд на единственный занятый стол. Ссутулившегося Кляйнера то и дело пробивала дрожь от ночного холода — он выглядел совсем захмелевшим. Больше от усталости, чем от количества самогона. На него и Магнуссона нынче ещё больше надежд. Барни обоими локтями упёрся в металлический стол. Он ритмично выдувал воздух из надутых щёк и задумчиво постукивал своей чашкой по столешнице. Удивительно, как постарело его лицо за последние пару лет. Елена помнила его шумным весельчаком — без седины и этой глубокой морщины между бровей. Гордон откинулся на спинку стула и вытянул ноги вперёд, будто наслаждаясь свободой движений, которых обычно лишал его костюм. Одежда на нём была не слишком по размеру, но явно нравилась ему больше — просторная, мягкая, простая. Елена заметила, что он то и дело теребит в пальцах свёрнутый фантик, и чуть улыбнулась. Внимательный Фримен ощутил чужой взгляд на себе, повернул голову в сторону — и сразу поймал её взгляд. Елена не отвела глаз. Смотрела прямо, спокойно. И на долю секунды опустила взгляд на его руку с фантиком. Совсем чуть-чуть — почти незаметно. Но этого было достаточно. Гордон опустил глаза, словно только сейчас понял, что всё это время крутит обёртку. Он сжал её в ладони, не пряча, и поднял взгляд снова. Кивнул, и женщина коротко кивнула в ответ, продолжая легко улыбаться. — Вот что я думаю! — нарушив тишину, прогудел Барни, глядя в свою кружку. — Мы должны вкладывать по бутылочке моей настойки в каждый ящик с припасами! О, повстанцы были бы счастливы.