Ночь

      Снег под ногами не хрустит, а противно хлюпает всякий раз когда нога неосторожно ступает в вязкую лужу, с неба накрапывает дождь, норовя вот-вот обратиться в ливень. Город молчит, серые дома кажутся уродливыми темными фигурами, а деревья словно поджидают кого-то, чтобы схватить колючими ветками и сжать в смертельных душащих объятиях. Холодок пробегает по телу, и, поежившись, Крэйг бросает бычок в сугроб, наблюдая, как он с противным шипением утопает в тающем снегу. Ночная прогулка была не лучшей идеей, холодно, мокро и вязко, никакого удовольствия и ночной романтики. Зато в голове уже было пусто; Ни волнующих мыслей, ни тревог, ничего. Крэйг поднимает взгляд к небу, выдыхая морозный январский воздух. Бескрайнее темное полотно затягивает пространство над городом, а звезды ярко светят в ночи и собираются в незамысловатые фигуры, которые дорисовывало воображение. Спокойная тихая ночь и белые звезды, сияющие во тьме; Крэйг не хочет идти домой и заворачивает в соседний двор. Его район не был самым богатым в городе, тут даже не жили "среднестатистические" – как они сами себя называли – жители, здесь жили те, у кого денег не хватило на жилье получше; Здесь жили те, у кого выбора то особо и не было.        Тишину и спокойствие нарушает скрип качелей. Крейг дергается и сощурив глаза, приглядывается к источнику звука. На качелях кто-то сидит, скорчившись в три погибели и легонько отталкивается от земли носком дешевых порванных кед.  Что-то подсказывает Крейгу, что лучше бы идти домой, пока его не заметили, но любопытство побеждает, и он осторожно направляется в сторону качелей. Фигура внезапно дергается и сильнее отталкивается от земли. Уличный фонарь нервно мигает, и темная фигура начинает обретать четкость. Оранжевая парка висит на костлявых плечах, а капюшон с оборванным местами мехом скрывает лицо. Но видеть его и не надо было, Крейг прекрасно знает, кто скрывается под ним, знает, кто может ночью сидеть в гетто на качелях, скрывая худощавое тело и лицо под оборванным капюшоном рыжей парки.  – Кенни? – Крейг останавливается в паре шагов от парня, говорит глухо, почти шепотом. Кенни не отвечает, на что Крейг недовольно хмыкает. Он подходит почти вплотную, становится так, что колени МакКормика упираются в его ноги. Сердце отбивает бешенный ритм, вызывая колкую боль где-то в грудной клетке, виски пульсируют, а тело бьет мелкой дрожью от накрапывающего дождя, что обязательно перерастет в ливень через пол часа.       Крейг вытаскивает руку из кармана, небрежно стягивает капюшон с чужой головы и пальцами касается подбородка, вынуждая Кенни смотреть наверх. Вид МакКормика заставляет сердце больше трепыхаться в грудной клетке, а горло – сглатывать подступивший ком. Возле губы у Кенни тонкий след запекшейся крови, на острой скуле синеет свежий синяк, влажные золотистые пряди скрывают порез на лбу, а взгляд – понурый, усталый – вынуждает сердце сжиматься. Кенни закусывает нижнюю губу изнутри, щурится, внизу вверх смотря на Крейга, и вынимает из ушей проводные наушники.  – Снова родители поссорились? – Кенни устало кивает и поднимается с качели, когда Крейг отходит на шаг и протягивает ему руку, – А ко мне почему не пришел?       Они идут по вытоптанной тропинке, их пальцы переплетены, а рука Крейга крепко сжимает ладонь МакКормика, словно боясь, что он в любой момент сорвется и убежит.        Но Кенни не убежит. Не сейчас, когда они идут за руки под звездной пеленой, что затягивает беспросветную небесную тьму, когда делят эту ночь на двоих.  – Не хотел тебя тревожить, – Кенни пожимает плечами и говорит так легко и непринужденно, словно привык ко всему дерьму, что с ним происходит, словно это дерьмо – неотъемлемая часть его жизни, без которой Кеннет МакКормик перестаёт быть тем Кеннетом МакКормиком, которого все привыкли видеть.               Они доходят до дома в тишине, и Крейг признается себе, что идея ночной прогулки, как и сама прогулка, приобрела особые краски, холод и вязкость не ушли, но капля романтики, таинственной и непостижимой, все же разбавила тоскливую ночь и серые тучи.  Правда и волнения добавила в только что опустевшую от тревоги голову; Но там, где Кенни там всегда волнение и тревога. За него просто невозможно не переживать, не чувствовать настоящий будоражащий страх.              Они тихо пробираются на второй этаж и заходят в ванную.       Пока Крейг рыскает по всем ящикам в поисках своей аптечки, Кенни сидит на бортике ванной, пальцами сжимая керамические края. – Из-за чего поссорились-то? – Крейг бережно касается ваткой, пропитанной насквозь перекисью, губы, на которой виднеется кровоточащая ссадина. Кенни болезненно шипит сквозь зубы и уже руками тянется к запястьям Крейга, чтобы убрать их от своего лица подальше, но вовремя себя одергивает. Такер это замечает и хмыкает, переходя к большому порезу на лбу. Он почти рассекал бровь и ещё чуть-чуть – дошел бы до глаза.  – Как всегда. Денег нет, вот и вся проблема.  – Снимай футболку.  – А? – Кенни тут же выпрямляется и как-то, словно неестественно, дергается. – Футболку сними, – Крейг выглядит серьезным и сосредоточенным, тонкими прозрачными пластырями заклеивая порез на лбу, и Кенни послушно стягивает с себя белую, заляпанную каплями кофе и дождя футболку.        На ребрах расплывается фиолетовая гематома, и Кенни недовольно морщится, когда Крейг проводит по телу пальцами, едва касаясь кожи, но оставляя после себя столп мурашек. Кенни дрожит от легких, почти невесомых прикосновений к телу холодными, смазанными специальной мазью или кремом пальцами. Такер сосредоточен, а Кенни не отводит от него взгляда. – Не переживай, на мне все заживет, как на собаке, – усмешка горькая, больше похожа на всхлип, вырывается из хриплого горла, и внизу живота начинает мутить, когда Кенни сталкивается с серьезным взглядом карих глаз и нахмуренными бровями.        Крейг хмурится, устало выдыхает куда-то в сторону, но не говорит ни слова, а Кенни чувствует жгучее чувство вины и сильнее сжимает ладони в кулаки, оставляя на них следы, кровью налитые.  Такер выходит на пару минут, ничего не говоря. Кенни подходит к зеркалу над раковиной. Порез на лбу заклеен маленькими прозрачными пластырями, а тонкая дорожка застывшей крови около губы пропала, осталась лишь ссадина. Дверь открывается, и на пороге появляется парень, протягивает МакКормику свою темную футболку с названием какой-то рок группы. Кажется, Такер про неё рассказывал; Кажется, Кенни не слушал. – Спасибо, – бормочет МакКормик, и Крейг, притягивая его за плечи, целует в лоб. Кенни руками обвивает талию Такера, лицом утыкается в плечо и шепчет ещё тише, словно боясь, что кто-то станет свидетелем его заветных слов, – Спасибо.        Они звучат приглушённо, но застревают в сознании Крейга, откладываются на подкорке, пока сердце бешено бьется.        Такер обнимает в ответ, осторожно, стараясь не сильно сжимать руки на чужой талии, лишь бы ещё сильнее не навредить. Кенни – хрупкая ваза, которую Крейг пообещал сам себе беречь. На вазе – уже много трещин, сколов, а кое-где места заклеены, нелепо, неосторожно, но заклеены, и Крейг бережет каждую трещину, не позволяя ей разрастаться. Полюбовно заклеивает свежие раны, но не дает вазе разбиться. Осколки, мелкие льдины каждый раз врезаются в сердце, разрывая сосуды, вызывая кровотечение, когда на вазе появляются новые сколы и трещины.        Они стоят в согревающих объятиях друг друга, для них нет ни бесконечного потока неумолимого времени, ни мира за пределами ванной комнаты, отделанной белоснежной плиткой с убогим орнаментом. Для Кенни нет пьющих родителей, что орут в гостиной, нет матери, что держит на руках испуганную Карен, нет отца, что одной рукой отталкивает от себя Кевина, а другой заливает в себя пиво, нет никого и ничего, кроме Такера, что нежно треплет светлые волосы, целует макушку и всякий раз бережно зализывает раны. Для Крейга нет общества, что не принимает его ориентацию, силясь засмеять или задеть противными шутками, мерзким улюлюканьем и, нередко, угрозами, нет родителей, что не принимают его выбор и запрещают общаться с МакКормиком, считая, что он плохо влияет на их сына, нет никого и ничего, кроме Кенни.       Но их ночь скоро кончится, скроется Луна, исчезнут звезды с неба, а Солнце зальет своим ярким светом всю комнату, ночь кончится, не кончатся только успокаивающие долгие объятия, нежные поцелуи и касания, вызывающие толпы мурашек. Не кончится и их любовь.