отдавая сердце, забирая душу

Рано или поздно любые эмоции утихают. После яркого пламени, уже не греющего, а уничтожающего всё на своем пути — остается лишь пепелище в котором и плоть, и кровь, и сердце тлеют. После боя кулаками не машут, это правда, но в нём этот огонь никак не угаснет, оттого он и мечется как пёс бешеный. Его бросает из крайности в крайность: то сжечь за собой мосты, уйти без сожалений и забыть, даже если придется вскрыть грудную клетку, вырезать эти проклятые чувства как опухоль, и было бы славно. То вот так, полный штиль, безмятежность и тоска невыносимая. — Учиха-сан, — обращается она к нему, а голос не дрогнет. И будто не было всех этих прошлых лет и прошлых дней, в глазах пустота. Это он её такой сделал? — Прекрати, Хината, — рядом с ней все шаблоны рвутся, привычные правила и принципы, поведение и эмоции, она будто сбрасывает всё до заводских настроек характерных его клану: раздражение, злость, переменчивое настроение. В пылу ссоры он бросается острыми, как лезвие, словами. Они режут, пронзают самое сердце, но внутренний пыл никак не обуздать и сдержанность былая испаряется. Хината в такие мгновения становится тихой и тишина её душу леденит. Взгляд острый, холодит внутренности. И тон её такой же, тихий, сдержанный, оттого и страшный. Шёпотом она вскрывает его сердце. Может быть, так и должно было быть? В какой-то момент, слова которые они друг-другу говорили — стали смертельными. Несовместимые с жизнью, они вынуждали отворачиваться, забываться в рутине и прятать тоску глубоко внутри. В какой-то момент, ослепленный яростью и ревностью, он сделал то, о чем в последствии сожалел. Оглядываясь назад, он недоумевал: как ярость и ревность могли настолько лишить его зрения? Он перестал видеть целостность картины, отдавшись разрушительным чувствам, все остальное перестало иметь значение, потому что он своими руками выбрал уничтожать, а не сохранять. Эти эмоции стали для него крючком на который он сам себя и подвесил — внутри эхом отзывалась гордость, а вместе с ней и гордыня. А если вглядеться, то за всем крылся банальный страх. Страх потерять. А теперь, лишенный покоя, он заживо сгорает изо дня в день, да никак не подохнет. — Вот уж дилемма, — Шестой хрипло смеется, подтрунивая над ним, достает из-под стола знакомый контейнер и дразняще вытаскивает булочки, которые Хината готовила для него раньше. — Такой взрослый, а таскаешься с молодняком, и не стыдно? — Шисуи с ледяным спокойствием наблюдает за тем, как дразняще Хатаке Какаши, он же Легендарный Копирующий Ниндзя и по совместительству Рокудайме Хокаге, пожирает булочки которые раньше Хьюга Хината, его бывшая девушка и по совместительству джонин в отпуске, а потому трудится в архивах, готовила ему. Это такой бред, в самом деле, позорно смешно, что Рокудайме дразнит его этим, но более отвратительно то, что он ведется, злится и уходит, громко хлопнув дверью. — Такая абсурдная причина расставания, — подливает масла в огонь Итачи после обеда, когда в тоннелях Анбу они проводят инвентаризацию снаряжения. В полутьме черты лица товарища становятся совсем уж кошачьими, а когда он невзначай бросает: — Гордецы приползают на четырех лапах, — Шисуи мерещатся отблески веселья в его глазах. Он претерпевает сокрушительное поражение: расстается с ней импульсивно, совершенно не думая о последствиях. В тот момент эмоции зашкаливают, злость требует выхода — она просит крови. Шисуи на полном серьезе готов пролить кровь, эти два болвана — Узумаки и Иназука — должны были сдохнуть корчась от боли. В момент, когда он оголил свой танто, Хината вдруг закрывает их собой и глаза его действительно наливаются кровью. В бешенстве он не помнит ничего, кроме того, что схватил её за руку и телепортировался далеко за пределами деревни. Их ругань больше напоминала обмен колкостями, но в какой-то момент она просто сказала, что устала и Шисуи снова отключился, приходя в себя в тот момент, когда грозно прошипел: — Не вижу смысла оставаться вместе и дальше, если для тебя я и мое мнение — пустой звук. Он видел непонимание, читал его в глазах напротив. Хината неверяще уставилась на него, сжала кулаки и затем ответила спокойно: — Отлично. Хорошо. И след её простыл. Он вовсе не хотел, никогда и ни разу за всю свою жизнь, не хотел лишиться её. Стало обидно, неприятно и больно, потому и сказал то, что сказал: показалось, что так она успокоится, перестанет защищать тех ублюдков, которые подстрекали её расстаться с ним и подбивали клинья к ней. Эмоциональная слепота парализовала, отключила критическое мышление. Может быть, все дело было в этом проклятом лисе? Она любила его столько лет, а отказалась из-за него, Шисуи. Он никогда эту тему не затрагивал, но каждый раз когда видел их вместе, читал этот влажный блеск голубых глаз как немое приглашение. Узумаки опомнился слишком поздно, а Шисуи пропадал на долгих, очень длительных миссиях далеко за пределами страны Огня, и в такие моменты сходил с ума, метался точно бешеный пес и рвался в деревню как никогда. Понимание того, что нужно бы доверять Хинате — выветривалось, стоило вспомнить, как блестят глаза Узумаки и какой преданный пес этот Иназука. Он ненавидел всё, что хоть как-то могло отдалить её от него. Глупая и совершенно точно неуместная фраза Итачи, к ужасу Шисуи, преследовала его почти каждый день. Оказалось, мало импульсивно расстаться, нужно взять на себя ответственность за то, чтобы больше не возвращаться к ней, не смотреть, не искать, не думать, в конце концов. А как это сделать, если всем телом, каждой мыслью, каждым взглядом — весь он обращён только к ней. Мало расстаться, нужно каждый день жить с этим решением, принимать его и всеми силами стараться следовать ему, хотя говоря откровенно, хочется бросить всё и молить о прощении. Просить её вернуться — страшно. Хината — гордая куноичи, сильная и такая красивая, что ему невозможно оставаться равнодушным. Страшно, что она не примет, оттолкнет и будет права — куда ему, уже далеко не молодому, бесноваться и выяснять отношения?! Куда ему, легенде страны Огня, мастеру гендзюцу, устраивать сцены ревности? Его эмоциональный контроль не имеет себе равных, как говорят, так почему же скулит он как брошенная дворняга у закрытой двери? Куда делись хваленная мудрость и сдержанность? — Хината, — просит он, но она не смотрит, не слышит и отказывается слушать. «Твоё наказание» — мстительно думает он сам о себе. Она его действительно наказывает, и потому, у него не остается иного выбора.

***

Когда в полумраке больничного крыла с кодом 003 начинает верещать сирена, Хината вскакивает и несется по коридорам, тут же начиная выдавать всем указания. Обычно, на её дежурства редко когда выпадают тяжёлые случаи ранения анбу. Чаще всего, её вызывают вне дежурства, но сегодня сирена верещит и мигает проклятым красным так громко, что на душе становится тревожно. Её задача — подготовить опер.блок и провести срочную диагностику, она уже наготове, палата стерильна, остается только ждать пациента. Внутри давит страх и нервозность, она знает, что Шисуи ушёл на миссию один три дня назад, без команды и без подкрепления. Были и другие команды анбу на миссиях, но всё же, предчувствие никак не давало расслабиться. Когда на трясущейся каталке она видит знакомую копну волос, то на миг, совсем крохотный, Хината слепнет. Апогей её беспокойства просто вырубает зрение, чтобы перезагрузить нервную систему: это работает, прежде чем начать плакать и паниковать, она активирует бьякуган и сканирует тело, о чем жалеет мгновенно. Глухое рыдание всё же вырывается из груди. — Хината, докладывай, — Сакура просит и чуть успокаивающе гладит по руке. Свет в операционной яркий, оттого на белых простынях он кажется неестественно бледным и умирающим не только от ранений, но и потери крови. Каштановые волосы, мягкие на ощупь, слиплись от крови, на лице, в области глаз, виднеются неосторожные порезы и следы от куная — кто-то пытался забрать глаза. — Вертикальная рана — вспорот живот, 6 сантиметров, задета задняя стенка сердечного желудочка, колотый удар в обе почки и смещение 3, 22 и 25 позвонки. Легочная недостаточность, скопление жидкости, — она так долго перечисляет все ранения, что по мере произношения, кажется, будто зачитывает чей-то доклад. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладонь так сильно, что чувствуется запах крови, его ли или её собственной, не понять. — Глаза в порядке, — будто сама себе проговаривает она и волна облегчения прокатывается с головы до пят. Если бы он лишился своих глаз… даже представить страшно, невозможно, невыносимо. В голове зреет столько вопросов и негодование рвётся наружу, но прежде всего, она старается собраться с мыслями чтобы остаться в здравом уме и наблюдать за ходом операции. Сакура успокаивающе гладит её по рукам, кивает и осторожно говорит: — Всё будет хорошо, доверься. И Хината доверяет. Когда красная лампа над дверью гаснет, извещая о законченной операции, она вся на взводе, трясётся и искусывает губы в кровь. — Он стабилен. Переводим в палату, — Сакура выглядит усталой когда выходит в коридор и раздает последние указания, операция заняла три часа и заставила её понервничать. — Под наблюдение на ближайшие сутки. Ирьёнины кивают, судорожно спешат и закрывают оперблок чтобы убраться и подготовить по новой. Сакура опускается рядом и обнимает её за плечи. — Я ведь обещала, он будет в порядке, — и Хината благодарно улыбается, наконец, позволяя себе всплакнуть. — Ты можешь понаблюдать за ним сама, хочешь? «Хочу» — рвется из самого сердца, но в горле стоит ком, потому она просто кивает. Хината назначается дежурной медсестрой конкретно одного пациента и ни у кого не возникает вопросов на этот счет.       Шисуи просыпается резко, распахивая глаза и впиваясь взглядом в кристально белый потолок. Несколько минут прислушивается к ощущениям и сканирует обстановку, подмечая важные детали: он в больнице, на улице ночь, в палате не один. Ощущение чужой сигнатуры так сильно радует его, что он поворачивает голову слишком резко — боль простреливает все тело на мгновение и он замирает, позволяя себе пару выдохов. Возможно, он немного перестарался, но иначе быть не могло. Хината полулежит рядом с ним, у изголовья, ресницы беспокойно шевелятся — он гадает, какой сон ей снится, что она видит там, в калейдоскопе картинок? Есть ли в них место ему? Хочется верить что да, раз она здесь, рядом с ним сейчас. В полумраке палаты, он с легкостью разглядывает как блестят её ресницы от слез, как на щеках не успели высохнуть влажные дорожки. Сердце болезненно сжимается, неужели она плакала из-за беспокойства о нём? Чувство вины тут же опоясывает сознание, он обязательно признается ей в том, что намерено пошел на глупое задание, где планировал получить ранения и разжалобить её. Так драматично и глупо, но он согласен на все, даже на собственное убийство, если это будет означать, что она вернётся к нему. Столь дурные мысли она бы не одобрила, но жизнь без Хинаты показала, что она — всё что у него осталось. Не описать тот трепет, ту нежность и искренность, что он испытывает к ней. Если бы когда-то кто-либо сказал, что однажды клановое проклятье настигнет его и ввергнет шаткий мир в хаос, он бы не поверил. Что ему дело до банальной любви? Тривиально и скучно, так бездарно тратить свою жизнь на нечто подобное. Его тешили великие цели, планы, гениальность которых страшила весь мир. Он сделал немало свершений, был участником множества исторических событий и приложил руку к тому, чтобы переписать историю. Отношения и чувства, в своем обычном понимании, его никогда не интересовали. Физическая потребность лишь возводила в переодический досуг какие-либо взаимоотношения с женщинами и его это более чем устраивало. Он жил в своем панцире, не знал горя, пока не встретил её. Хината ворвалась в его жизнь яркими красками, запахами и чувствами. Безмятежно и легко, совсем непринужденно, она завладела его вниманием с первой минуты знакомства и отвести взгляд от неё он так и не смог. Поражённый, точно стрела Аматэрасу настигла сердце, он слышал её тонкий голос, чувствовал запах лаванды и жасмина, видел безмятежность взгляда и острые черты лица в которых виднелась тысячелетняя красота всех известных богинь. Он был ослеплён, испуган волной собственных чувств, но ни на миг не усомнился: кровь говорила с ним, она заклинала — завладеть, забрать и укрыть. Спрятать от всего мира, чтобы быть единственным, кто смог бы наслаждаться её вниманием. Плоть к плоти, он был ошеломлён силой телесного влечения: она смотрела — он горел, погибал под её взглядом — невинный — он обещал подарить наслаждение о котором доселе никто не знал. Шисуи научился читать её, день ото дня, каждый день все равно что подвиг — он завоевывал её, доказывал свою искренность и сходил с ума от желания. Их отношения зародились стремительно, будто нареченные, они искали друг друга давно и обрели, стоило посмотреть глаза в глаза. И целовались они так сильно, так пошло и грязно, совсем не подобающе великим кланам, где каждый шаг до зачатия прописан по протоколу. Она смеялась, а затем стонала и лицо её, что билось в агонии страсти, было самым красивым и чарующим что ему когда-либо доводилось видеть. Шисуи мог любоваться ею, мог быть с ней и в ней сутками, но не мог насытиться, жадный до её ласки, он ревновал её даже к ветру, что ласкал темные локоны, и к солнцу, что бликами и переливами играло в волосах. Он был готов умереть ради неё или убить. Это неизменно и по сей день. — Хината, — прошептал тихо, склоняясь к ней и рисуя пальцами на щеках невидимые узоры. Едва заметный трепет ресниц и спустя мгновение она уже смотрела на него с излишним беспокойством. Внутри совесть ворчливо подняла голову. Стоило ли подставляться лишь для того, чтобы заслужить прощение? Стоило ли ранить её и причинять боль? Нет, однозначно нет. — Ты в порядке?! Как ты себя чувствуешь? Я позову кого-нибудь, — она соскочила с места прытко, уверенно направилась к выходу, но Шисуи перехватил тонкую кисть. Поглядел на бледные ладони и снова изумился её красоте: как легко можно было забыть, что она куноичи. Больно тонкие пальцы, изящные руки и прозрачная кожа, под которой томились реки голубоватых вен. — Со мной всё в порядке, — совесть продолжила въедливо копаться в мозгу, будто червь. — Я в порядке, я ведь знал на что иду и куда. — Зачем ты отправился на миссию один? — Хината наверняка хотела узнать, не стряслось ли чего, раз он отправился на задание S-ранга в гордом одиночестве. Она, очевидно, не допускала и мысли о том, что ему взбредет в голову маниакальная, суицидальная мысль отправить себя на добровольный жертвенный алтарь ради того, чтобы наладить с ней отношения. Она понятия не имела о том, насколько он изощрен в своих способностях и способах, насколько он хитер и коварен. О нем слагали разные небылицы, и отчего-то во многих россказнях его карикатурная версия выглядела чрезмерно гордой и чрезвычайно нравственно привлекательной. Конечно, он старался соответствовать определенным качествам и пытался оставаться в рамках добродетели, но если совсем откровенно, когда твой противник — политика, а за пазухой у той такие персоналии, которые готовы обглодать и выплюнуть косточки, приходилось быть весьма изобретательным, вертлявым и находчивым. Данзо ошибок не прощал, а в клане за ним наблюдали сотни глаз, где-то за всем этим маячил Орочимару, которого так просто нельзя было сбросить со счетов. Так что, нельзя было наивно полагать, что он остался благородно и нравственно чистым и умудрился дожить до сегодняшнего дня, попутно похоронив Данзо, устроив бунт в клане и сосуществуя в относительном мире со Змеиным саннином. Пожалуй, стоило признаться, что кое-где, для собственного выживания, пришлось заставить Итачи подправить ему мозги. Возможно, все это время его глушил страх. Теперь, лёжа на больничной койке перед Хинатой, он был готов признать это. Страх потерять её, но не потому что, она могла бы отвернуться от него и уйти к кому-то другому. Вероятно, страшила мысль, что как только она узнает его подноготную, то ужаснется тем содеянным, что он натворил за годы службы. Несмотря на одинаковое ремесло, то что творилось в Анбу невозможно было сравнить с обычной службой шиноби. А учитывая его личную историю, которая полна грязи, тайн, жертв и прочего, и вовсе нельзя было сказать, что службы одинаковы. Мерзкие и уродливые вещи которые он видел или к которым приложил руку сам, тайны и секреты, от которых становилось дурно, страшные вещи о которых знали лишь немногие… много лет он формировал себя под гнётом необходимости, и несмотря на попытки оставаться на свету, внутри зрело понимание: он наполовину сломан, неисправен. Старые привычки не просто въелись, они стали частью образа мышления. Его методы могли ранить, могли сломать, больная и уродливая часть внутри зрела в нём слишком долго, чтобы так просто взять и избавиться. Встреча с Хинатой вернула часть души, часть равновесия. Но вторая часть, таящаяся в недрах сознания — пряталась, боялась. Наверное, пришло время быть честным? — Я сделал это для того, чтобы ты простила меня… или поговорила со мной, — слова давались с трудом, голос, и без того хриплый, почти осип. Он провел языком по нёбу, то как наждачная бумага — высохло. Хината удивлённо приподняла брови, переварила услышанное и затем нахмурилась. И ничего не ответила. — Я не знал что ещё сделать, чтобы ты заговорила со мной или хотя бы посмотрела на меня. И не придумал ничего лучше, чем поступить таким образом, — он понятия не имел, чего ожидать, стоило быть готовым к любому исходу. Чтобы быть с ней честным до конца, потому что он никогда не озвучивал свои мысли и старался скрывать свои импульсивные эмоции и поступки, как и часть прошлого, Шисуи твердо решил поговорить с ней сейчас. Чему не суждено было случиться. Хината покачала головой, отпрянула от него и не сказав ни слова, вышла из палаты.

***

Где-то на галерке в подвалах Анбу кто-то уныло подвывал грустный мотив. Вой стоял тихий, оттого и раздражающий. Кто-то из дежурных расслабленно посмеялся. — Пёс побитый, — отголоски смеха звучали в голосе скрывавшемся за маской лисы. — Бросила то дама сердца, вот он и воет, — ненужные пояснения между более молодыми товарищами заставили заунывно слушать и его. Шисуи готов был себя охарактеризовать так же: пёс побитый. Выписали его с неделю как и за это время он справедливо решил не попадаться на глаза Хинате. Она была зла и в такие моменты не то чтобы метала и злилась открыто, напротив, затихала так, что душа самовольно готовилась покинуть тело. Собственный монолог фрагментами крутился в голове, он все думал, что сказать, с чего начать. Банальное: я из Анбу, у нас тут все отбитые, но я чуть сильнее, ты уж прости? Или начать со своих душевных стенаний: в далеком прошлом, одни очень плохие люди готовились порешать мой клан, меня и мою семью, хотели захватить деревню и устроить настоящую диктатуру, а ещё один слизняк жаждал ставить на мне опыты, так что я провел кучу времени рыская в его логовах и выискивая слабости, там же мне пришлось увидеть всякое отвратное, пришлось побыть наедине с этим и с тем, что в клане и без внешнего вмешательства вот-вот вспыхнет огонь, в общем, ты уж прости? Ничего не шло, все путалось. Звучало банально и глупо, неестественно, а лишь как жалкое оправдание тому, что он отвратный человек. Хотелось сказать ей, что он по-другому не умеет, старается изо всех сил, но пока что с переменным успехом. Старые привычки, рутина и образ мышления не менялись так скоро и сразу, да и страшно было, ведь то какой он есть сейчас результат его стараний и выживания. Решение пришлось случайно, внезапно и само собой. Одним ранним утром в Резиденции он столкнулся с кузеном и его подругой, Сакура, которая по совместительству была хорошей подругой Хинаты, нахмурилась и косо глянула на него. Наверняка была в курсе событий. — Шисуи-сан, — она остановилась напротив, подошла ближе, намереваясь поговорить. Саске лишь молча кивнул и скрылся из виду. — Не хочу вас осуждать, но мне кажется, вы перегибаете в своих методах и действиях, — в зелёных глазах плескалась волна возмущения и он понял, что куноичи очень сильно пытается смягчить свои слова. — Я понимаю, что это не моё дело и я не имею права вмешиваться, но всё же вмешаюсь, потому что не вынесу несправедливого отношения к Хинате. Первичная волна недовольства, которая охватила его в первую секунду, схлынула и на её место пришло удовлетворение, или что-то вроде того. Приятно было знать, что Хината имела верных и искренних друзей. Хотя об ирьёнине он был хорошего мнения в целом и раньше. — Ничего не могу сказать, — честно признался он. В голове мелькнула мысль, может попросить о помощи? Близкий друг наверняка сможет подсказать, с какой стороны подступиться к Хинате. — У тебя есть время? Наверное странно было спрашивать об этом главного ирьёнина Страны Огня, но не спросить он не мог. Необходимость поговорить и действовать подтолкнула к дальнейшему разговору. Сакура кивнула и вместе они поднялись на крышу, доступ к которой был мало у кого. Тут можно было поговорить спокойно и без стеснения. Стоило двери закрыться, как ирьёнин, сложив руки на груди, грозно к нему обернулась. — Мне нужна помощь, — он не планировал вываливать свои мысли на чужого человека, даже если это друг Хинаты, он планировал лишь спросить, может ли она помочь ему. Помочь поговорить с Хинатой. — Я хотел бы поговорить с Хинатой, но не до конца уверен, что она остыла и готова к разговору со мной. Не уверен, хочет ли она вообще говорить. Неуверенность никогда не была присуща ему, потому поза в которой он стоял: сложив руки в карманы брюк, с высоко поднятой головой и ровной осанкой, да даже темные глаза в которых полыхала уверенность и сила — заставила Сакуру в очередной раз раздраженно чертыхнуться. Человек перед ней не имел ни малейшего представления о том, какие муки проживала Хината. — Шисуи-сан, мне кажется, вы совсем не понимаете и не знаете Хинату, — она выглядела усталой, отошла к краю крыши и уселась на один из стульев, кем-то заботливо тут оставленных. — Вы думаете, она не хочет с вами говорить по какой-то банальной причине? Будто она обиделась на вашу ложь? Шисуи не ответил. Он не думал ничего подобного, просто знал что поступил неправильно и обидел. — Вы хоть представляете в каком она была состоянии всё то время, пока я вас оперировала? Вы хоть допускаете мысль, что её обидело не то, что вы обманом и какими-то нечестными манипуляциями пытались вынудить её сойтись с вами, а то, что вы рискнули своей жизнью. Жизнь для шиноби — роскошь, уж не мне об этом говорить вам, — куноичи устало потёрла глаза и посмотрела него. — Она боялась вас потерять. Боялась больше никогда не увидеть улыбку, заглянуть в глаза, поговорить. Хината испугалась, что больше никогда не сможет сказать вам, как скучает и как сильно любит вас. Шисуи ошеломлённый уставился на неё, будто она чушь сморозила. Нет, он прекрасно знал что чувства его взаимны, но часто забывал о том, что они были равноценны. Всегда казалось, что он отдавал больше, всего себя. Всегда казалось, что его потеря менее болезненна. Не только для неё, для Хинаты, весь мир продолжит жить как обычно, если он вдруг сдохнет по нелепой случайности на какой-нибудь длительной миссии. Он никогда не думал о том, что будет, потому что знал, по нему никто страдать не будет, а те кто будут, скоро забудут. По его лицу она вдруг поняла: — Вы забываете, что Хината доверилась именно вам, выбрала именно вас не просто так, потому что вы такой сильный, смелый и распрекрасный внешне человек, как о вас говорят в деревне. Она отдала вам своё сердце, потому что полюбила сильно и искренне, вы подарили ей свободу быть собой, научили быть любимой и сделали счастливой. Неужели для вас это ничего не значит? Осознание, наконец, ударило куда-то в солнечное сплетение. Он не верил, не мог поверить в то, что кто-то смог полюбить его, не мог поверить, что кто-то сможет принять его, особенно она, такая удивительная. Будто яркий луч солнца, к ней тянулось все мрачное и мертвое в надежде познать, дотянуться до крох света испускаемых её благородством и чистой душой. И он был таким, внутри уродливый и страшный, он тянулся к ней всем сердцем и забыл, что она, в первую очередь, человек. Человек, у которого были свои испытания, сложности, который прошел свой жизненный путь и познал не меньше несправедливости чем он. Возвел её как святыню, точно богиня, и поклонялся ей будучи слепым. — Вы не понимаете, как сильно она полюбила. Вы не можете понять, какую преданность заслужили. Не можете принять, что целый мир Хинаты обращен к вам и только к вам. Сакура не стала говорить что-либо ещё. Как бы она ни злилась, но перед собой видела лишь человека со сложной жизнью. Не привыкший открываться и доверять, он был закостенелый ветеран анбу, таящий в себе страшные тайны и секреты. Они, ветераны анбу, всегда были сломлены и сложны. Какаши-сенсей, как пример. Она даже могла бы сказать, что видит их схожесть. Отдавшие себя на волю деревни, безупречные инструменты не имеющие права ломаться и выходить из строя, они лишь молча принимали данность и жили, как умели. Сломленные, но не утратившие волю к жизни, оттого сильные и лучшие из людей. Сакура знала, Хината полюбила этого человека не просто так, а значит нужно было лишь подтолкнуть и подсказать. Ушла, оставив его наедине с мыслями. — Все-таки, открыть центр психологической помощи — отличная идея. Я даже знаю, кто будет первым пациентом, — медсестра заинтересованно глянула на начальника.

***

В тишине летней ночи можно услышать лишь мерный звон сверчков. Поместье погрузилось в глубокий сон, но где-то прятались тайные стражи. Проскользнуть внутрь незаметно все равно бы не получилось, потому он спокойно встал у ворот и позволил себя заметить. Когда затылок слабо пощекотало — он почуял, что его осмотрели. Не встретив сопротивления, осторожно проник внутрь и ввалился в открытые створки, прикрывая их за собой. Их отношения ни для кого не были тайной, а более дружеские отношения с Неджи — нынче его протеже, позволили беспроблемно вторгаться к Хинате, предварительно с её одобрения. В комнате оказалось тихо и темно, привычная лампа в углу комнаты, которую она зажигала для него, была выключена. Хината спала, сжавшись в маленький комок и спрятав лицо под одеялом, лишь макушка торчала. Шисуи скрыл всякие следы своего присутствия, гася собственную сигнатуру чакры и любое ощущение ауры. Сел на колени рядом с кроватью и долго смотрел на девичью спину. Внутри смешались разные чувства, но все они без исключения соединялись в одном, самом сильном и желанном: щемящей нежности к ней. Он мог злиться, потому что её характер ничем не уступал его собственному: они не желали уступать и мириться в некоторых ситуациях, моментами даже нарочно выбешивая друг друга. Он мог чувствовать бессилие: что ни говори, а перед её решениями он был действительно бессилен, Хината как скала — ничто её не сможет остановить, если она что-то решила. Обожание, безграничная любовь и благодарность за терпение и заботу. Она делала для него так много, мелочи складывались воедино, опутывали его и превращались в огромный комок любви. Было так много чувств и страхов. — Шисуи? — она не повернулась, но проснулась и дыхание замерло. — Я, — ответил он и опустил голову на край кровати, устало прислоняясь и вдыхая запах чистого постельного белья. Хотелось лечь рядом, прижать к себе и обнять. — Ляг, — вдруг сонно попросила она и двинулась к стене, освобождая место на широкой кровати. Дважды просить не было нужды, он стянул с себя ремни и танто, бросил на пол, стянул обувь и лёг, просовывая руку и притягивая её к себе. Хината схватила его ладонь и прижала к своей груди, затем поцеловала пальцы, прошептав: — Спи. И он уснул, вдыхая запах и наконец проваливаясь в сон без уродливых сновидений. Утро застало его совсем скоро. Причем, самым сладким образом. Он сначала ощутил лёгкие поцелуи куда-то в шею, затем чужие руки стянули с него футболку, оставляя в одних брюках. Слух уловил пение первых утренних птиц, что притаились на ветке за окном. Кожа покрылась мурашками, когда влажный язык прошёлся по животу. Терпеть не было сил, он открыл глаза и обнаружил, что Хината сидит на нем и рассматривает. Несколько минут они смотрели друг другу в глаза, слишком много всего хотелось сказать, слова застыли в воздухе и обжигали горло, сердце неисправно ныло, он попытался заговорить, но она вдруг прижала палец к его губам и покачала головой: — Молчи. Затем нагнулась, чтобы снова оставить обжигающий след языка на животе и прикусила кожу у основания брюк. Шисуи выдохнул. Собственные желания игнорировались легко, но не в таких ситуациях. Хината легко перехватывала инициативу, в такие моменты у него кружилась голова от восторга и сбивалось дыхание. Многолетняя практика, медитации и прочая дрянь не спасали. Он лишь продолжал лежать на месте, смотреть как зачарованный и сдерживать себя так долго, насколько это возможно. Угроза выдержке пришлась почти сразу, потому что Хината отсела ближе к коленям, спустила брюки и лизнула твердеющую плоть на пробу, выбивая из него шипение. Её прохладные пальцы пощекотали живот и слегка нажали на грудь, пресекая попытку привстать на локтях. Шисуи послушно лег и прикрыл глаза, отдаваясь во власть наслаждения. Горячие губы и юркий язык умело ласкали, то вылизывая начисто, то заглатывая глубоко и сжимая плоть так, что хриплые стоны из него вырывались громче положенного. Можно было поставить печать, барьер, можно было бы контролировать себя лучше, но было плевать. Ничто не имело значения, кроме Хинаты и её жарких ласканий. Хотелось поставить её на колени или закинуть ноги на плечи и вбиваться глубоко, чтобы пошлые и грязные звуки разлетались по комнате, выжигая внутренности. Излился он ей в рот обильно и мощно, она проглотила и хищно облизнулась, привстала и глянула на него снова пристально. Стянула с себя ночное платье, облизала ладони и принялась ласкать собственную грудь, запрокидывая голову к небу. Совершенство, которое он видел перед собой, лишало всякой возможности мыслить трезво. Он поднялся, стянул её к себе на живот, чувствуя влажный жар, и поцеловал. Жадно, голодно, языком доставая едва ли не до гланд. Вязкая слюна потекла по подбородку, дыхания сбились и пламя между ними затрещало с новой силой. Торопливо стянув с неё белье, одним плавным и резким движением он вошел внутрь и выбил рванный полу вздох и затем стон, стоило сразу приподнять её и опустить на себя. Хината сжала его плечи, отстранилась и стала насаживаться сама, медленно и привыкая, растягивая себя. Слишком быстро ей стало мало и она прошептала: — Быстрее, — в этом положении она кончала быстро, потому он прижал её к себе вплотную, схватился за ягодицы и стал насаживать резко, быстро и глубоко. Стоны стали явными, тонкие и сладкие, они бередили сердце и рвали душу. Особенно протяжный стон он поглотил поцелуем. — Тихо, — попросил Шисуи, зная, что где-то неподалёку уже могла проснуться Ханаби. Он отстранился, вышел из неё, чем заслужил шипение, улыбнулся и указал головой на подушку. Хината послушно подтянула её к себе, встала на колени и подмяла подушку под себя, глуша любые дальнейшие звуки в пуховой перине. Их темперамент в постели был схож, ненастные, они любили играть и дразнить, отдавались долго и брали друг друга часами напролет.       — Идём в душ, — сказал он, оглядев Хинату, которая лежала на кровати на спине, пытаясь отдышаться. Тонкие ребра просвечивали сквозь натянутую кожу, а острые и полные груди соблазнительно покачивались в такт дыханию. Желание снова пощекотало низ живота, было мало, несмотря на то что сейчас время уже около девяти утра. Проснулись они с первыми лучами солнца. Душевая находилась прямо за дверью через гардероб, личная ванная комната значительно упрощала жизнь в такие моменты много раз. Хорошенько отмыв её и поменяв постельное, Шисуи укутал Хинату в одеяло, наказав пока сушить волосы. Наспех приняв душ и вернувшись, обнаружил что она уже полностью собрана, а постель аккуратно заправлена. Теперь, должно быть, можно было поговорить? Он сбросил влажное полотенце в корзину в углу, под пристальным взглядом надел белье и штаны, уселся на кровать и посмотрел ей в глаза. В них читалась непоколебимая уверенность, неясно касательно чего, но малость было страшно. — Я был не прав, — начало было не очень многообещающим, но воодушевление после такого утра дало немного сил. — Я… ты… в общем, я был слеп, глуп и нем. Прости меня. Просто, мне кажется, я настолько стар, настолько свыкся со своей жизнью в анбу, с этими ужасными привычками решать всё и за всех, действовать самостоятельно и как мне удобно, я привык, что все меня слушаются и… — он запнулся, когда заметил, каким взглядом она смотрит. Хината в целом всегда смотрела пугающе, её жемчужные глаза умели говорить и смотреть так, что он готов был вынуть свое сердце там же. Сейчас в её глазах читалось новое, странное выражение объяснение которому он не смог подобрать, потому стушевался, но выдохнув, продолжил: — Я не видел тебя, твои чувства и мысли, хотя мне казалось, что наоборот, для меня ты и твои мысли, чувства и эмоции важнее всего на свете. Это трудно объяснить, но я люблю тебя и немного растерял логику этих чувств, поддаваясь каким-то эгоистичным желаниям. Что ж, объяснение вообще не походило на то, что он планировал. Наверное поэтому, когда она молниеносно подскочила и поцеловала его, он радостно выдохнул и поцеловал в ответ. — Я не знаю как сказать это тебе, но поверь, я люблю тебя и сожалею, что был эгоистичен, резок и груб. Ты важнее всего для меня, — и это была самая настоящая правда. Сотканное, лелеянное счастье которое он обрёл в её лице было важнее всего на свете, важнее него самого, клана или деревни. Он отдал все ради деревни, себя не щадил, отдал все ради клана, и теперь, спустя годы глухой немоты, обретя Хинату, знал что растопчет любое препятствие. Ни Коноха, ни Учиха, ни Страна Огня больше не имели смысла, эгоистки, они сломали его и отдали Хинате, чтобы она починила и разобралась с тем, что они натворили. И Хината по кусочкам сшивала душу сама того не ведая. — Я же сказала тебе, молчи. Не говори ничего. Я всё знаю, — и посмотрела ему снова в глаза, теперь он видел: она знала всё, самые страшные закоулки души видела насквозь и не сбегала, наоборот, тянулась к нему чтобы осветить своим светом. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя, — повторил он и это была клятва. Любить, пока прах не развеют по ветру и даже тогда, весенним ветром ласкать её и вторить шепотом о любви.