The very last time

"Просыпаться было очень больно. Я никогда не знал где это произойдёт и отчего. Меня клонило в сон, а затем резко из него вырывало, точно хватало за кожу металлическими клешнями и ломало мне позвоночник. Кровь была повсюду. А я даже не чувствовал ничего. Наверное, болевой шок, а может и что-то похуже, просто мои познания в медицине не достигли такого уровня, дабы понять. Я давно ничего не осознаю, остались только инстинкты и старые воспоминания, которые я собираю в кучу, когда ухожу в сон на несколько мгновений, прежде чем меня опять заставят очнуться. И то, инстинкт самосохранения я оставил где-то позади, ещё в нескольких месяцах за собой, когда больница стала тюрьмой, а моя палата камерой для пыток. Именно здесь мне приходилось пропускать через себя ток или принимать удары чем угодно. Сначала я сопротивлялся, ну, ты знаешь, но вскоре угрозы и психологическое давление победили. Наверное, я проиграл ещё тогда. Давно. Когда ты пришёл сюда и увидел, цитирую: "твои очаровательные глаза." Продолжение этой фразы я не люблю. Не вижу в ней смылся, если быть точнее. Незачем вырывать мне глаза и помещать их в колбы. Как же я увижу тебя иначе? Твои слова такие противоречивые. Ты очень противоречив. Я никогда не смогу догадаться, что у тебя на уме и от чего я очнусь завтра. От удара током или от твоих грубых рук, что нежно обнимают меня и прячут на несколько минут от бесконечного кошмара в родном тепле. Иронично, что для меня ты звучишь и как кошмар и как близкий человек..." Джозеф оторвал глаза от пожелтевшей страницы своего рода книги и перевёл непонятый для Роршаха взгляд на следующие "главы', бегло скользя им по строчкам: - Это кто тут ещё противоречит. - Дезолье с хлопком закрыл дневник Эзопа и сделал несколько шагов в сторону пациента. - "голос его такой же холодный, как руки и взгляд." - сопровождая свою речь поглаживанием Роршаха по коленке, Джозеф наклоняется к его лицу, намеренно выдыхая сладостные речи прямо в ухо пациента. - "пальцы напоминают когтистые лапы дикого зверя, голодного, готового накинуться и растерзать на куски.." Ты так боишься меня, mon petit Carl? Эзоп не дёргается и молчит. Это очередная пытка, очередной замедленный гипноз, вводящий его в сон. Долгий сон с болезненным пробуждением. Ужасный сон, в котором он не контролирует себя, а полностью, не по своей воле, отдаётся Джозефу в эти ледяные руки и горькие фразы, ранящие до глубины души зачарованный разум. Нужно подождать пока его введут в сон, но каждый раз пробуждение становится всё больнее. Это пугает. - Я скоро умру, если ты не остановишься. - Роршах наконец подаёт сиплый голос, игнорируя слова и прикосновения гипнотизёра. Голову заполняет отчаяние и слабая радость от собственных слов - предвкушения желанного. Дезолье в свою очередь затихает, меняясь в лице и выражая недовольство, то ли от очередной лжи самому себе, то ли от слов пациента: - Ты знаешь, тебе это не грозит. - Ничто не вечно, Джозеф. Я тоже. Тебе не достаточно запечатлеть меня на камеру фотоаппарата, а затем воссоздавать меня снова и снова. Ты добиваешься полного послушания лишь ради того, чтобы сфотографировать меня потом таким. Тебе важен образ, к которому ты пытаешься меня подвести. Но знай, это плохой метод. Эзоп осторожно убирает руку Дезолье со своего колена и с трудом поворачивает голову. Наверное, гипноз уже начал действовать. Это подобие наркотика, только зависимость возникает не к тому что потребляешь, а к человеку, который это даёт. Значит у Джозефа всё получается? Забавно. Роршах встречается пустыми глазами со взглядом гипнотизера, ожидая увидеть в них очередное злорадство или уверенность в собственных действиях, но, что удивительно, некогда голубые глаза стали такими же пустыми, словно выцвели, завяли от засухи, ибо Джозеф никогда не плакал. Это ему не по статусу. Все слезы он оставлял на день, который когда-нибудь настигнет Роршаха и оставит Дезолье в одиночестве. День, когда его единственный любимый образ сотрется со всех фотографий и исчезнет в небытие, не появляясь больше даже в воспоминаниях и не мелькая между фраз, когда описываешь самое ценное - своего единственного пациента. - Твой образ рушится. Он на меня уже не влияет. - Ты очень ошибаешься, mon cher, - но эти слова не внушают и капли доверия. Уж слишком тихо и безнадёжно они звучат. - К сожалению, ошибаешься ты. Но признать то, что ты был в проигрыше с самого начала, для тебя слишком трудная задача. - Такая же трудная, как для тебя спасение своих пациентов. - Это точно конец, Джозеф. Что за дешёвые манипуляции? Роршах устало смеётся и скрывает взгляд под навесой ресниц, готовый к любой участи, будто его слова на что-то могли повлиять. Только вот Дезолье молчит и не смеет коснуться Эзопа, с различимой в дыхании злостью, ожидая его последующих слов. - Какая редкая возможность побеседовать, а не слушать твой монолог о моём непослушании в очередной раз. - Оставь злоречия при себе и пользуйся моментом. - Я бы с радостью, жаль только, говорить уже не о чем. Так и происходит снова, что сил у Эзопа не остаётся, а его глаза, странно поблескивающие под светом кварцевой лампы, прячутся от Джозефа окончательно, оставляя на душе врача, какой-то неприятный, ноющий от тянущей боли осадок. Он проваливается в сон, точно по щелчку, хотя Дезолье ничего для этого не сделал, чему был даже удивлён. Роршах ведётся на любые манипуляции и делает всё, как Джозеф ему прикажет. Да, у Эзопа ещё остаются силы пререкаться, но они незначительны по сравнению с тем, до чего довёл его гипнотизер. До какого уровня подавливости. До какой стадии удобства и отчаяния. От этой мысли становилось как-то тоскливо даже.. Гипнотизер садится рядом и приобнимает Роршаха, нежно касаясь холодными губами бледной щеки пациента. Лампа над головой неприятно трещит, а лицо Эзопа остается таким же невозмутимым, как и обычно. В этом всё его очарование. - Je t'aime, mon cher. - шепчет Джозеф, вновь оставляя невидимый след от поцелуя на уголке губ пацента. В ответ Роршах лишь еле видно улыбается, будто и правда слышит Джозефа, будто хочет ответить, но не рассчитывает силы и затихает. Иронично, что введения в гипноз, которые должны были подвести Эзопа к полному послушанию, лишь выкачали из того все силы и теперь не давали ему даже кивнуть на слова Дезолье. Благо, по мнению Джозефа, это на долго не затянется. Зачарованный уставшей жертвой собственных предрассудков, гипнотизер подмечает для себя, что Эзоп уже достаточно сломлен для финальной фотографии, которая сотрёт его образ и запустит разум по новому кругу, где не будет выбора думать о чем либо, кроме Джозефа. С этой мыслью гипнотизер оставляет Роршаха одного, ещё не зная, что завтрашняя фотография не настигнет несчастного пациента, а предыдущие снимки будут лишь жалкой копией того, что мог хранить в себе на самом деле Эзоп Карл.