Момент

Сожжённые сады, что он посадил самолично, серая земля на месте сочной зелёной травы, где все его подданные любили нежиться на солнце. Ивы и ясени повалены, сухие корни их извиваются в воздухе как дым от костра. Горная вершина сколота, разрушена, лежит теперь наполовину в воде, мутной и неспокойной от нескончаемого шторма. Его дом выглядел как кладбище. В нем кто-то жестокий, кто-то ненавистный похоронил воспоминания о счастливых днях, о весёлых пирах, о рае на земле, где родилась однажды проклятая каменная обезьяна. Укун не почувствовал, как упал на колени. Сердце молило найти детей, убедиться, что с ними всё хорошо, но лихорадочно мечущийся разум уже знал, что они не могут быть в порядке. Не здесь. Не в этом аду. Он не видел ни животных, населявших это место, ни духов, что клялись ему в верности. Тигры не выходили более из своих логов, если они там ещё были; фениксы улетели давно, даже следы от их поваленных гнезд и разбитых яиц пропали, смешались с мертвой землёй. Ничего не осталось. Совсем ничего. Когда монах прогнал его, Укун скорбел, что ему некуда будет теперь идти, но разве мог он подумать, что и возвращаться ему будет тоже некуда? В груди заболело, словно его ударили со всей силы и ребра сломали, лёгкие отбили, сердце раздавили. На глазах вновь выступили слезы, они смешивались с засохшими струйками крови, идущими со лба. Голова всё ещё гудела после двадцати прочтений заклинания "сжатие обруча", но физическая боль была ничем по сравнению с душевной. Прекрасный Царь потерял учителя из-за несправедливого обвинения, теперь он потерял свою родину из-за... Из-за чего? Сунь Укун кричал. Долго и горько, он оплакивал всё сожжённое, всё сломанное, всё погребенное. Печаль и отчаяние забрались ему под кожу, что хотелось содрать собственную шкуру и вырезать их вручную. От бесконечных слез краснели глаза, и без того алые как сама кровь, и хотелось так сильно их вырвать с корнем, чтобы не видеть больше, никогда не знать об этой трагедии. В тот момент Великий мудрец пожалел о всех своих бессмертиях. Если его дети погибли, он должен был последовать за ними. Он должен был. Он хотел. Его крики привлекли внимание, и из серых развалин некогда прекрасного леса опасливо выглянули несколько обезьяньих голов. Стоило им признать его, глаза увлажнились, сердца воспряли, и они бросились к своему правителю с таким паническим зовом, что Царь дышать не смог. "Отец наш!" - щебетали они. Маленькие демоны окружили его, лапки их цеплялись за одежду, грязную от дорожной пыли, головки утыкались в застывшее камнем тело. Они льнули к нему со всей своей любовью и тоской, согревались его теплом, вдыхали давно забытый запах. Мудрец всхлипнул раненно и обнял всех их, прижал к саднящей груди, зашептал вновь и вновь "мои дети, дети мои". Держал их крепко, как мог, но нежно, как всегда делал. Их дрожащие, хрупкие, по сравнению с его, тельца, их жалобное щебетание, их слезы, впитывающиеся в монашеские одеяния - ничто из этого не могло бы когда-либо покинуть его воспоминаний. Это мгновение отпечаталось так болезненно чётко, так удушающе реально, что закрой глаза - вновь окажешься в разрушенном раю. "Что... что случилось?" - выдавил из себя Царь. Обезьянки отвечали наперебой, задыхаясь от страха, глотая окончания, с каждым словом плача лишь сильнее: "После того, как вы пошли против Неба, мы попали в беду; нашу гору поджёг бодисатва Эрлан, и половина обитателей погибла в огне. Спаслись лишь те, кто прыгнул в колодец или в реку под железным мостом. Ещё половина погибла с тех пор от голода, а два года назад на нас начали нападать охотники! Они ловят нас в сети, ранят луками и арбалетами, гонятся за нами с собаками и соколами!" "Охотники..." - шептал потеряно Укун, пока внутри разгоралась ненависть. Эрлан. Будь проклят этот небесный пёс. Мудреца тянуло немедленно отправиться за местью, но никак нельзя было. На нем всё ещё обруч Будды, Гуаньинь знает заклятие и остановит его до того, как он успеет что-либо сделать. Да и... Разве это хоть что-то исправит? Укун задыхается, когда понимает - их всех убили из-за него. Небеса не простили ему мятежа. Он, как дурак, верил, что единолично понес наказание, что только он за всё поплатился, что пять сотен лет под горой в муках, с вновь и вновь сжигаемыми расплавленной медью внутренностями, были его расплатой. Он был так уверен, что его дорогой дом в безопасности, что он вернется к ним свободным, как только выполнит свой долг перед Трипитакой. Что они вновь будут счастливы, что он станет лучше, что никто более не тронет их. Дурак. Небеса забрали у него всё. За пригрешения, за самолюбие, за его глупые выходки пострадали дети. Ни в чём не повинные. Они были совсем ни при чём! В горле встал ком, но Укун продолжал спрашивать: "Зачем охотники вас изводят?" Обезьянки вздрогнули, их глаза наполнил ещё больший ужас. "Они убивают нас, сдирают шкуру, отделяют мясо от костей и готовят разные блюда. Мы боимся выходить из пещер, забиваемся в самые дальние уголки. Все фруктовые деревья сожжены, еды больше не осталось, и мы питаемся травой." Золотая шерсть от этих слов встала дыбом. "Сколько... вас осталось?" - просипел Царь. "Не более тысячи," - ответили ему дети. Не более тысячи. Тысяча. Их было сорок семь тысяч. Его детей было столько. И сорок шесть тысяч погибло в огне, изголодалось до смерти, оказалось на столах жалких людей. Сорок шесть тысяч душ, его родных, его любимых, его маленьких беспомощных детей. Великий мудрец был бессмертным, но в тот момент он умер. Всё из-за него. Эту боль невозможно описать. Ему казалось, он уже оказался в Диюе. Ему хотелось там оказаться. "Старейшины..?" - шептал он, ожидая, что его добьют. "Живы." Царь Обезьян вновь всхлипнул. Они живы. Милостивый Будда, они живы. Как сильно он хочет их увидеть. Но... "А... Михоу?" Неужели тоже..? "Он не возвращался с тех пор, как вы пошли против Небес." Укун удивлённо уставился на обезьянок в его руках. Быть не может. Нет, это невозможно. Лю'эр должен был вернуться сюда, это же его дом. Он бросил мудреца под горой, ушел, но... он же не мог бросить и детей, верно? Нет, он любил их. Любил почти столь же сильно, сколь сам Царь. Он не мог. Не мог. Не... Не мог? Царь Обезьян медленно опустил их на землю. Ноги от шока ослабли, совершенно не хотели слушаться. С трудом, пошатываясь, но он встал. Обернулся к морю, бушующему, темному. Он смотрел на далёкий горизонт, и не мог поверить, что Лю'эр где-то там, далеко. Он был где-то там, пока дети горели. Был далеко, когда детям нечего было есть. Он не пришел, когда детей рвали на части и запекали. Внутри бурлила жгучая ярость. "Лю'эр!" - кричал Царь морю. - "Ты знаешь, что стало с нашим домом?! Ты слышал, как умирали мои дети?! Ты отрекся от меня - пускай! - но как ты мог бросить свой дом?! Своих сородичей?! Как ты мог?!!" Рев его оборвался очередным всхлипом. Слезы с новой силой побежали по лицу, в этот раз злые, беспомощные. "Ты не пошел бы против Эрлана, но разве не мог ты защитить их от обычных, грязных людей?! Помочь вырастить еду? Похоронить погибших?! Где ты, черт тебя дери, был?! Заперт под горой? Связан клятвой служить монаху? Где?!!" Царь Обезьян зарыдал. Закалённый камень должен был быть несокрушим, но ломался сейчас, крошился нещадно под грузом потерь. Он жмурил глаза, не в силах больше видеть этот мир, его дети горько плакали, обнимая его ноги, но он не мог их утешить. Ему казалось, он умирает снова и снова. Каждый стук сердца оканчивался смертью, каждый вдох был последним. Его разрывало изнутри, его жгло, его сжирала пустота. Небеса всё же нашли способ его уничтожить. "...будь ты проклят," - шептал мудрец. - "Я верил, они в безопасности с тобой. Я верил, что воин защитит их..." Голос сорвался. Его трясло так сильно, что стоять тяжело становилось. Горящий алым взгляд с ненавистью впивался в горизонт. Он говорил, зная, что его услышат. "...лучше тебе быть мертвым. Только смерть оправдает твоё бездействие. Если же ты жив - не смей возвращаться. Ты отрекся от этого места, отрекся от его жителей. Не смей... Когда-либо попадаться мне на глаза."

***

Сунь Укун впервые покидал гору с таким тяжёлым сердцем. Он убил всех охотников - будь его воля, сделал бы это ещё тысячу раз, по одному за каждого ребёнка, - и похоронил детей, что его не дождались. Он вырастил новые сады, добыл броню и оружие, наставил вновь изучать боевое искусство и воздвиг защитный барьер вокруг всей горы, чтобы никто более без его дозволения сюда не пробрался. Он сделал всё, что мог, но обруч на голове всё ещё взывал закончить свою миссию, и когда его позвали обратно, Царь не смог остаться. Он прижал к груди каждого ребёнка, глубоко поклонился старейшинам, не смея смотреть им в глаза, и ушёл. Совесть молила его не покидать гору, быть рядом с детьми, защищать то, что осталось, но он знал, что делает правильный выбор. Всё началось из-за него. Его поступки довели самых любимых, дорогих сердцу существ до смерти, и их трупы теперь на его плечах. Он не может оставаться таким. Не хочет. Он больше не может подвергать их опасности, он должен научиться быть другим. Таким... Таким, каким, говорил учитель, он должен быть. Сунь Укун встал на путь Истины и заставит себя дойти до конца. Трипитака научит его, он исправит его. И тогда, только тогда, Царь Обезьян вернётся домой. Он вернется тем, кто больше не причинит им боли.