Часть 1
10 ноября 2024 г., 10:29
Все исчезло. Все и все, кого он когда-либо любил, исчезли, и он остался один. Больше не было стаи, не было сил, не было Скотта. Когда стекло отлетело от стены, откалывая ленивую покраску, оно полетело в сторону парня, который сжался на полу, будто целясь прямо в него. У него не было времени закрыть лицо, прежде чем большой осколок стекла пронзил его открытый глаз, расколов его пополам, и он закричал от боли. Он ослеп, все, что он слышал — это насмешливый смех отца, эхом отдающийся в его голове.
Эхо собственных криков последовало — не его, а молодого Айзека Лейхи, ему не было и девяти лет, но он помнил этот момент, будто это было вчера. Первый день, когда его закрыли в этом проклятом морозильнике. Но в этот раз все было иначе: осколок стекла все еще торчал из его глаза, а когда он потянулся, чтобы проверить лицо на наличие крови, это оказалось бесполезным — кровь хлестала из его ногтей, будто фонтаны с каждым ударом его сердца. Это выглядело, как сцена из дешевого фильма ужасов, ведь в пальцах нет артерий, и подобное невозможно, но, когда он посмотрел вниз, его взгляд дрожал и угасал, казалось, что это так по-настоящему. Маленький испуганный мальчик издал пронзительный крик, такой, что мог бы по соперничать с определенной рыжеволосой банши.
В следующий момент звук его сердцебиения ударил по ушам, как сломанный пожарный сигнал. Он быстро поднял руки над одеялом, чтобы посмотреть на пальцы, но его глаза не могли настроиться на темноту вокруг, его зрение сужалось. Левая рука Айзека двигалась вверх и вниз перед его туловищем — к счастью, кровь из сна не последовала за ним — будто подстраиваясь под его дыхание, в то время как другая рука сжимала простыню на кровати в гостевой комнате МакКоллов. Он не успел осознать, где находится, или что собирается разрушить, когда его когти прорезали ногтевые пластины, пронзив матрас, чтобы вонзиться в сырую плоть его руки.
Его губы были приоткрыты, и он судорожно хватал воздух, будто его легкие рухнули сами на себя, потребность в воздухе была единственной причиной, которая мешала его растущим клыкам разорвать его лицо в кровь, как и его израненная ладонь. Ему казалось, что он персонаж видеоигры, и какой-то идиот снизил частоту кадров и графику, пока он пытался оглядеться в бедно обставленной спальне, едва различая предметы вдали от стены.
И, наконец, его глаза, его идеально видящие, безо всякого стекла глаза, остановились на знакомой фигуре. Как бы он ни был рад тому, что Скотт пришел попытаться успокоить его, черт, как же ему было стыдно. Айзек хотел сбежать, как он всегда делал, каждый раз он убеждал себя, что побег не делает его трусом, но воспоминание о крике отца при первой попытке побега снова и снова всплывало в его голове. Это воспоминание сдавливало его легкие, словно ребенок с пакетиком Capri Sun.
Скотт не должен был видеть его таким, это была неизведанная территория для Айзека, позволять кому-то видеть его таким уязвимым. В такие моменты он чувствовал себя более оголенным, чем в любую полнолуние, потому что тогда у него хотя бы была сила, а тут он был ничем.
Рука — о, эта рука, которую Айзек чувствовал столько раз в этом месте — кожа Скотта казалась холодной, как лед на раскаленной плите, когда она опустилась на горячее плечо Айзека. И тут же Айзек смог поднять глаза. Ему казалось странным, насколько прикосновение Скотта всегда помогало ему успокоиться, будь то благодаря альфа-связи или любви, но в этот момент ему было все равно, что это было.
К его удивлению, сердцебиение Айзека постепенно замедлилось, не совсем нормальное, но уже не такое быстрое, как у гепарда, и в этот момент он не смог сдержать то, чего каждый день старался избежать. Он позволил себе заплакать.
О, и как он заплакал. Как только руки Скотта обвились вокруг торса Айзека, медленно прижимая его, давая ему возможность отстраниться, если бы он хотел, но если бы это был кто-то другой, он бы и сделал это. Но это был Скотт МакКолл, его истинный альфа, самая добрая душа, которую он когда-либо встречал, тот, кто без колебаний приютил его, словно сломанную игрушку, выброшенную на обочину. Конечно же, он только сильнее прижался к плечу брюнета, чувствуя его искривленную челюсть у себя на шее, когда Скотт повернул голову, чтобы посмотреть на него. Все, что он мог придумать, это шептать успокаивающие слова. Его любимыми словами были «Я здесь, обещаю, я не дам тебе больше пострадать», в то время как Скотт гладил его по спине, надеясь, что это приносит утешение, пока дыхание Айзека не стало немного спокойнее.
Смену настроения Айзека за эти несколько минут было невозможно не заметить, когда блондин уже мог дышать, не чувствуя себя умирающим, абсолютное смущение и сожаление за проявленные эмоции накрыли его, будто соленая волна. Но даже сквозь это Скотт оставался рядом, продолжал держать его и аккуратно гладить по спине, будто тонкое стекло, которое может разбиться при слишком сильном давлении, и Айзек, наверное, в каком-то смысле действительно был таким.
— Черт, — пробормотал он с болезненным всхлипом. — Извини, — прошептал Айзек, прижимаясь к чуть влажной белой футболке Скотта, затем отпрянул.
Но он замер на месте, словно встретил взгляд самой Медузы, когда Скотт отпустил его, медленно проводя руками по сторонам его лица, и большой палец мягко поглаживал его скулу, другой нежно поддерживал другую сторону лица с такой лаской и искренним состраданием, что Исаак не мог даже представить, чтобы захотеть уйти из этого момента. Почему каждый момент не мог быть таким красивым, как тот, в который он смотрел в темные гипнотические глаза Скотта, снова и снова, словно сам он тоже не мог осознать, что происходит.
— Не извиняйся, — слова, которые Айзек никогда не слышал, по крайней мере, не в свой адрес, с тех пор как встретил Скотта.
Айзек поднял свои руки, чтобы обхватить Скотта за руки, которые все еще держали его лицо, слегка изменив положение, чтобы сесть на колени. И все это время взгляд Скотта не покидал его.
Они сидели так долго, в тишине, и, честно говоря, оба волка не заботились, сколько прошло времени. Айзек думал, что это и было любовью — когда кто-то смотрит на тебя с такой нежностью и обожанием, кладет руки тебе на лицо с такой лаской, на которую ты никогда не считал себя достойным, и позволяет тебе плакать без осуждения.
И в коротком мгновении Исаак, двигаясь неуверенно, провел большим пальцем по руке Скотта. Айзек двигался медленно и осторожно, оставляя Скотту достаточно времени, чтобы отстраниться, если бы тот хотел, но вместо этого он повторил движения Исаака. Они не смогли сдержать смешок, когда их носы столкнулись, и Исаак убрал руки, чтобы положить одну на асимметричную щеку Скотта, а другую — на его бедро.
Наконец, после целой вечности, которую Айзек бы описал как века, они поцеловались.
Поцелуй был неуклюжий и хаотичный, они немного промахнулись мимо губ, и их зубы столкнулись так, что у Исаака болела голова следующие две минуты, но его это совершенно не волновало, главное было то, что это был Скотт, и это все, что имело значение для него.
Хотя воздуха в легких больше не осталось, Айзеку было грустно оторваться. Но этой ночью он хотел жить, и хоть большая часть его жизненных целей была сейчас выполнена, у него еще оставалась одна вещь.
— Скотт… — начал он, сдерживая улыбку, когда все еще чувствовал его губы на своих.
— Я люблю тебя.
Он сказал это. Черт возьми, он сказал это. Это прозвучало как умоляющий шепот, но он это сказал.
Лицо Скотта озарилось так, что казалось, что он излучает свет, затмевая даже слабый свет луны, потому что даже она знала, что ничто не может сравниться с этой улыбкой. Эта улыбка снова прижалась к губам Исаака, на этот раз уже более слаженно.
— Я тоже тебя люблю, Айзек.
Они договорились все обсудить утром, когда будут более отдохнувшими, но той ночью Скотт остался в кровати Исаака, обняв его, пока Айзек неуверенно устроил голову на его груди. Скотт гладил его по кудрявым светлым волосам, пока обоих не охватил сон, и той ночью они оба спали лучше, чем за последние месяцы.
