Что-то теряется, что-то обретается

Как ни странно, у этой истории оказался хороший конец. Древние боги были повержены. Солас смог взглянуть в лицо своим сожалениям и страхам, обретя искупление и став нитью между миром прошлого и настоящего. Тедас вновь обрел покой, на этот раз — на долгие века. Без Мора, без скверны, без архидемонов. Это была настоящая победа, но она досталась миру дорогой ценой. И все же, как бы суровы ни были времена, жизнь могла продолжаться. И это было главное. Пока одни радовались одержанной победе, другие оплакивали погибших — тех, кто отдал свои жизни, встав на защиту родных людей, улиц и городов. Война оставила шрам на каждом. Но, пожалуй, самый глубокий остался на душе Рука Олдвина. Кто бы мог подумать, что самая тяжкая ноша ляжет на плечи молодого завесного странника? На того, кто никогда не доверял никому, кроме себя самого. Разбойника и, что уж там, немного разгильдяя. Но вот он: стоит на балконе Маяка, утопающем в лучах иллюзорного солнца, и ощущает… мир. Благодаря Варрику, который поверил в него с первой встречи. Благодаря команде, которая приняла его лидерство. Благодаря чему-то свыше, что давало Руку силы не спать ночами и тщательно обдумывать каждый следующий шаг, каждую мелочь. Как давно он не отдыхал по-настоящему? Как давно не наслаждался солнцем, ласкающим его лицо; ветром, нежно играющим в его волосах? Он успел позабыть за эти долгие кровопролитные месяцы, кем он был до встречи с жизнерадостным гномом-разбойником из Инквизиции... Казалось, больше не существовало жизни «до». Рук изменился. Не только внешне, хотя и это тоже. Он стал старше и угрюмее. Остроумные шутки и мальчишеские игры больше не были частью него. Они остались в той жизни, где ему не нужно было бороться с великим Злом; где не нужно было смотреть на смерть своих товарищей и осознавать, что они гибнут из-за последствий его выбора. Рук был сломлен. Для него победа стала чем-то, что он обязан был принести этому миру. Он почти не верил, что переживет эту войну, но ему удалось. И что у него осталось? Кошмары, не дававшие ему спать? Тремор, который он так хорошо научился скрывать от остальных? Панические приступы при воспоминании о том, как его подруга умирала на его глазах ради его спасения? Рук смотрел в бесконечный туман Тени и думал о том, что где-то среди ее просторов потерялась его беспечная жизнь странника. Все любят истории с хорошим концом: герой побеждает, мир спасен, и все счастливы. Вот только в историях не пишут о том, что будет делать герой после победы. После достижения цели, которой он отдал всего себя без остатка, превратившись в сосуд — оболочку без собственных стремлений и желаний. Все, что осталось Руку, — это его тело и кошмары. Он сделал глубокий вдох. Мысли разбегались и падали с обрыва; разбивались о бесконечные попытки решить, кто он после всего пережитого, и что ему теперь делать со всем тем ужасом, который навсегда поселился в глубине его души. Он должен был вернуться к остальным, в трапезную, откуда доносился громкий смех и звон бокалов, поздравления и похвалы. Ведь это было главным — его друзья. Его команда. Пусть уже не в полном составе. Рук знал лишь одно: сейчас он должен быть с ними. Как бы сильно ему ни хотелось сбежать — от себя и от всех. Он направился вниз по ступеням с балкона, заставляя себя не смотреть вправо — на оранжерею, в которой он больше никогда не сможет увидеть Нитку. Сейчас ему полагалось быть веселым и спокойным. Никаких признаков паники. Никаких страхов. Они должны быть заперты в клетке. Их время настанет позже, когда Рук останется в одиночестве, но не сейчас. Эльф толкнул тяжелые двери, и они легко поддались. В нос ударил запах еды и вина. Люканис варил кофе, и его аромат также был отчетливо слышен. Тааш возвышалась над столом с бокалом в руке и громко рассказывала остальным, как она с Воронами и Серыми Стражами отбивалась от орды нежити и антаам, пока Рук и остальная часть команды сражались в последней битве за Минратос и весь Тедас. — Рук! Мы уже хотели идти искать тебя, дружище! — сказал кто-то из друзей. На плечо легла тяжелая ладонь. Это был Дарвин. Его глаза светились счастьем, а полные губы не переставали улыбаться. Ассан крутился возле стола, выклянчивая у Нэв еду. Эта картина заставила Рука улыбнуться. — Я просто хотел проветрить голову от вина, — частично соврал он, похлопав по руке Дарвина на своем плече. — Все в порядке. «Лжец», — прошептал голос в голове Рука. — «Какой же ты жалкий, Олдвин. Врешь самым близким друзьям. Ничтожество…». Рук сглотнул подступивший ком. Этот шепот в голове не умолкал с тех пор, как они одержали победу. Ему следовало что-то сделать с этим: обратиться к Белларе за помощью или рассказать кому-то об этом, но он не хотел портить всеобщее веселье своими проблемами. Это могло подождать. Он взял со стола свой недопитый бокал и поднял его, окинув присутствующих теплым взглядом. Все потихоньку стихли и обратили взоры на своего бывшего лидера. Они ждали его слов, жаждали услышать именно от него, что они победили; что они сделали это. «Несмотря ни на что…», — издевательски добавил голос. Рук сжал бокал в пальцах почти до боли. — Друзья, — начал он и прочистил горло, когда услышал, каким хриплым стал его голос в одночасье. — Я хочу сказать, что эта победа — заслуга каждого из вас. Я знаю, вы все полагались на меня в самые трудные времена. Для меня было честью вести вас. Спасибо каждому из вас. Беллара… — Рук посмотрел на девушку-эльфийку, которая глядела на него с обожанием маленького ребенка. — Ты всегда приходила на помощь, когда она была нужна. Лечила мои раны и пару раз даже вытаскивала меня с того света. Благодаря тебе мы одержали победу. — Это пустяки, Рук,— тихо отозвалась эльфийка, смущенно опуская взгляд в свой бокал. — Дарвин, Ассан, — продолжил Рук, переводя взгляд на Серого Стража, — вы всегда прикрывали мне спину. Нэв, ты — надежда Портового Города и всегда поддерживала меня, когда я сомневался в себе. Тааш, ты настоящий солдат. Без твоей отваги и решимости я бы не продержался до этого момента. Люканис, в тебе живут две разные личности, но ты ни разу не усомнился в том, на чьей стороне стоишь. И Эммрих… — Рук перевел взгляд на мага, сидевшего в центре стола и глядевшего на него с мягкой улыбкой. — Ты был голосом разума. И ни раз умело переводил взгляды остальных с меня, когда я не мог принять быстрого решения, чтобы сохранить уважение в глазах друзей. — О, Рук, — нежно прошептал Эммрих, качая головой. — И я бы хотел выпить сегодня не только за победу, — продолжил Рук, чувствуя, как холодеют пальцы, сжимавшие бокал. — С самого начала со мной была еще одна отважная соратница и подруга. Хардинг гордилась бы тем, кем мы стали. Она бы… «… хотела жить. Хотела бы наслаждаться вином и смеяться с остальными. Но ты убил ее!» — Она… — Рук запнулся, переводя дыхание. Сердце в груди забилось так же сильно, как во время смертоносной схватки с демонами. — Хардинг была лучом надежды и света. Ее слова всегда придавали мне сил двигаться вперед, и это дорого стоит,— он ощутил, как подкатывающая паника сдавила горло ледяной хваткой. «Нет-нет-нет. Только не сейчас», - подумал Рук. Он не может лишиться контроля прямо здесь, перед всеми этими улыбающимися лицами. — За Хардинг! — громко сказала Тааш. Воодушевленные выкрики в память о разведчице Инквизиции наполнили трапезную. Рук был благодарен Тааш за то, что она невольно отвлекла внимание остальных от его стремительно бледнеющего лица. Рук опрокинул бокал вина в себя, практически не почувствовав вкуса; лишь огонь полоснул по глотке. — Я бы хотел отдохнуть немного, если вы все не против, ребята, — сказал он, ставя бокал на стол. — Спасибо вам всем еще раз. Мы молодцы. — Ты в порядке, душа моя? — обеспокоенно спросил Эммрих. Рук перехватил его тревожный взгляд. Нет. Эммриху тоже выпали тяжелые испытания: смерть Манфреда у них на глазах и затем отказ от мечты стать бессмертным. Кроме того, их отношения все еще были весьма запутанными… Рук не хотел усложнять ситуацию. — Все хорошо, Эммрих,— собрав остатки сил, заверил его Рук ровным голосом. — Я просто устал. — В таком случае, я бы хотел сопроводить тебя до твоей комнаты, если ты не против, — сказал Эммрих, вставая из-за стола и убирая с колен сервировочную салфетку, которую всегда использовал перед едой. — Надеюсь, вы двое отлично повеселитесь! — крикнула Тааш, тут же получив в ответ строгий взгляд Эммриха. — Ой, да ладно! — отмахнулась она, как ни в чем не бывало. — Идем, Рук, — сказал Эммрих, галантно положив ладонь на талию эльфа и направляя его к выходу. Как только в лицо вновь подул прохладный ветер, Руку стало легче дышать. Паническая хватка на его горле ослабла, и он немного расслабился. Тем более, что Эммрих все еще осторожно придерживал его, ненавязчиво давая понять, что он рядом, если понадобится опереться. — Ты совсем бледный, — заметил Эммрих, когда они неторопливо прошли через двор к дверям Маяка. — Прости мою назойливость, но меня не покидает мысль о том, что после победы над Эльгарнаном ты сам не свой. Прошло два дня с тех пор, как мы покинули Минратос, но ты так и не ложился спать. — Ты следил за мной? — спросил Рук, не поднимая глаз от земли. — Нет,— тут же заверил Эммрих. — То есть… Не совсем. Манфред докладывал мне, что ты все время бродил по округе или сидел на балконе второго этажа, глядя в никуда. Я не хотел тревожить тебя сильнее, чем ты уже был встревожен. — Значит, ты все же следил за мной, — фыркнул Рук. Лицо мага слегка порозовело. Они поднялись на второй этаж и направились к покоям Рука. — Если это из-за той ссоры перед битвой… — вновь начал Эммрих. Они остановились перед дверью в спальню. Рук толкнул ее и вошел внутрь. Эммрих нерешительно застыл на пороге. — Хочешь обсудить ту ссору сейчас? — спросил Рук, обернувшись. — Только если у тебя есть на это силы, — тут же отозвался Эммрих. — Я могу войти? Рук не сдержал смешка. Манеры Эммриха были такой же неотъемлемой частью профессора, как его рука или, скажем, голова. — Эммрих, мы занимались сексом в гробу. В Некрополе, — сказал Рук, падая на кровать, которая занимала почти половину маленькой комнатки. — Думаю, тебе не нужно спрашивать. — Это… вовсе не значит, что меня больше не беспокоят твои личные границы, — парировал маг, явно застигнутый врасплох прямолинейностью эльфа. Эммрих закрыл за собой дверь и вошел в комнату. Затем осторожно присел на край постели и посмотрел на Рука, устроившегося у изголовья. — Что беспокоит тебя, душа моя? — спросил Эммрих, хмурясь. Рук протяжно выдохнул. — Я не могу спать, — ответил он спустя некоторое время. — Совсем. Как только я расслабляюсь, в моей голове… — он зажмурился. — Я начинаю представлять все те ужасы, которые мы пережили за последнее время. И смерть Хардинг. Не знаю, смогу ли я когда-либо простить себе то, что случилось со всеми теми людьми, которых я видел укрытыми белыми простынями в тесной комнатушке перед финальным сражением. Все они погибли из-за тех решений, которые я принимал. Я несу за это ответственность. Я думал, что смогу жить с последствиями своих решений, но, как оказалось, я не могу. Это слишком тяжело. Рук закрыл глаза. Он почувствовал, как матрас под ним прогнулся под чужим весом. Эммрих пересел ближе к нему и положил ладонь на его колено, слегка сжав. Когда Рук открыл глаза, то встретился с карими глазами Эммриха. Они метались по нему; рот был приоткрыт, но Эммрих не издал ни звука, очевидно боясь потревожить Рука еще сильнее. Наконец он печально опустил взгляд и сказал: — Рук, мне так жаль, что я не понял этого сам. — Ты и не мог. Это все лишь в моей голове, — попытался успокоить его Рук. — Но если бы я был внимательнее, я мог бы заметить признаки. А вместо этого заставил тебя переживать о том, о чем тебе вовсе не стоило думать перед таким серьезным боем. Мне очень жаль. Меня беспокоит твое самочувствие. Еще одна бессонная ночь — и твой разум может пошатнуться. Начнутся галлюцинации, и организм начнет саморазрушаться. Тебе необходим отдых. Если я могу чем-то помочь… — Я все перепробовал, — вздохнул Рук, откидываясь затылком на стену у изголовья кровати. — Пил успокаивающий чай Беллары. Пробовал медитировать. Читал какие-то древние рукописи из коллекции Соласа о взаимодействии маленьких механических частиц в астролябии Маяка… И ничего. Каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу только кошмары и тут же просыпаюсь. — Могу я предложить тебе один способ, которому я научился в Дозоре? — спросил Эммрих спустя непродолжительную паузу. — Он абсолютно безболезненный, обещаю. — И что это? — тихо спросил Рук, приподнимая тяжелые веки, так и слипавшиеся от усталости. — Одно заклинание. Его используют, чтобы облегчить боль умирающим. — Что? — резко дернул головой Рук, уставившись на профессора. — Ты хочешь меня усыпить? — Это заклинание не усыпляет. Оно снимает тревоги и облегчает физическую боль. Когда люди умирают в агонии, мы помогаем им уйти в загробный мир, облегчая страдания. — Это совсем не жутко, — саркастично пробормотал Рук. — И что я почувствую, если ты применишь это заклинание на мне? — Как я уже сказал, оно абсолютно безболезненно, — заверил Эммрих, поглаживая ногу Рука ниже колена. — Ты ощутишь, как тело становится легким, боль в мышцах и ранах уходит. Дыхание выравнивается. — Звучит хорошо, — отозвался Рук. — Я доверяю тебе. Если ты считаешь, что это поможет, я не против. Как мне сесть? — Лучше будет лечь, — проинструктировал Эммрих, вставая с постели. Рук принял горизонтальное положение и взглянул на него снизу вверх. Профессор снял свой камзол и осторожно повесил его на спинку стула в углу комнаты. Затем закатал рукава белой сорочки и встал над Руком, подняв руки, словно собирался провести хирургическую операцию. — Ты уверен, что это сработает? — немного нервно спросил Рук, когда на пальцах профессора стали поблескивать зеленые искры. — Главное постарайся думать о чем-то, что тебя успокаивает. Тогда эффект будет ощутимее. Эти чары призваны усилить положительные эмоции. В случае умирающих они помогают сосредоточиться на светлых воспоминаниях и откинуть страхи. В твоем случае: ты можешь помочь сам, направив мысли в нужное русло. Подумай о чем-то хорошем. Тогда я смогу удвоить это чувство, и ты отпустишь тревоги. — Ясно, — кивнул Рук и закрыл глаза. О чем-то хорошем… В его жизни было так мало по-настоящему хорошего за последние месяцы. Казалось бы, задача была элементарной: просто подумать о чем-то приятном или радостном. Вспомнить моменты с Дарвином и Ассаном: как они вместе кормили галл или спасали топи от скверны, а затем увидели пробивающиеся из-под земли голубые цветы. Рук ощутил, как его тело окутала магия Эммриха. Он хорошо знал это ощущение: Эммрих часто лечил его в бою с помощью своих заклинаний. Магия ощущалась как потрескивающий рядом костер: тепло, уютно и успокаивающе. Магия Нэв же действовала на него как укол адреналина; он бы никогда их не спутал. Рук подумал о самом Эммрихе: о его улыбке, о том моменте, когда они впервые поцеловались в Садах Памяти; о губах на своих губах; о руках на своей талии; о горячем дыхании… А затем его мысли метнулись к той ночи, которую они провели в Некрополе перед решающей схваткой — не зная, выживут ли они и смогут ли прикоснуться друг к другу еще хотя бы раз. Он понял, что связь с Эммрихом была самым светлым и добрым из всего пережитого за последние месяцы. Поэтому он сосредоточился именно на ней. — У этой магии есть обратная сторона, — сказал Эммрих. — Когда мы используем её на умирающих, мы как бы ненадолго сливаемся с ними на спиритическом уровне. Рук открыл глаза и повернул голову, чтобы взглянуть на профессора. Тот выводил жесты в воздухе. Магия струилась по его рукам вплоть до локтей и двигалась вместе с его движениями, словно он заклинал потоки воды. — И что это значит? — слегка нахмурился Рук. — Это значит, что твои мысли на некоторое время будут доступны мне, — пояснил Эммрих. — Твой разум станет открыт для меня ненадолго, и я буду ощущать то же, что и ты. — Как это работает? — в замешательстве спросил Рук. — Когда люди умирают, ты чувствуешь их боль, используя эту магию? — К сожалению, да, — со вздохом кивнул Эммрих. — Это неизбежно, когда речь идет о магии, влияющей на эмоции. Когда маг использует это заклинание, он проникает в чувства и воспоминания своего «оппонента». Мы пытаемся помочь отделить плохие эмоции от хороших и сосредоточиться на последних. Из-за побочного действия многие маги не прибегают к использованию этих чар. Не все готовы переживать чужую боль, особенно ту, которую испытывают перед смертью. Более того, мы вторгаемся в чужую голову, а это… не слишком этично. Но так как её применение строго регламентировано, и маги Некрополя не используют её на живых, этот момент опускается с учетом того, что умирающий… в общем-то, умрёт в любом случае. Но зато уйдет спокойно. — Тебя не выгонят из Дозора за то, что ты используешь её на мне? Я ведь не умираю, — сказал Рук, приподнимаясь на локтях. — О, — Эммрих улыбнулся. — Не беспокойся, Рук. Сейчас я занимаю в Некрополе самое высокое положение из возможных. Не считая бессмертных, разумеется. Но они не решают проблемы смертных; у них есть другие заботы: изучение древней магии, постижение смерти и жизни… Так что, нет, меня не выгонят из Дозора. Кроме того, я не собираюсь использовать эту магию на ком-либо ещё. Поверь мне. — Хорошо, — кивнул Рук и лег обратно на спину. — Тогда продолжай. Он закрыл глаза. Первое ощущение — страх. Страх того, что его мысли вновь заполнят ужасные картины битвы: кровь, изувеченные тела, оторванные конечности, алые глаза Эльгарнана… — Рук, всё это в прошлом, — донесся спокойный голос Эммриха. — Верно, — прошептал Рук и сглотнул. Он постарался сосредоточиться на Эммрихе; вернуться к мыслям о том времени, когда им было хорошо вдвоём. Как же было хорошо… А затем Эммрих сказал ему о том, что Рук слишком юн, и что это ошибка. Сердце Рука болезненно сжалось. — Рук… — выдохнул Эммрих где-то близко и далеко одновременно. А может быть, Рук слышал его голос в своих мыслях из-за телепатии? — Мне очень, очень жаль, что я ранил тебя. Я снова струсил. Заставил тебя думать, что не дорожу тем, что приобрёл благодаря тебе. Прости меня. Рук ощутил магию Эммриха вокруг себя, словно зимнее одеяло: она легла на него приятной тяжестью и согревала своим теплом. Он задышал ровнее. Мысли вновь потекли в сторону Эммриха. Несмотря на ту ссору, они оба понимали: следующая ночь могла стать для них последней. И поэтому в ту ночь они не могли позволить себе отвлечься от главного; им было хорошо вместе. Важно было сказать это друг другу; важно было дать почувствовать друг другу свою человечность и слабость; открыться друг перед другом; утонуть и раствориться друг в друге без остатка. Рук вспомнил жаркие поцелуи, тихие смешки и неловкие движения. Вспомнил губы на своей шее и руки на талии. Вспомнил темные, как омуты, глаза напротив — желавшие его. Тихие стоны, мгновение боли и облегчение от объятий и ласкового шепота. Он вспомнил, как жар поглотил его; как сердце билось, будто птица, в грудной клетке; как пальцы цеплялись за холодный камень, а горячее тело прижималось к нему сзади, заставляя выгибаться и стонать. — Рук… — послышался хриплый голос в пелене затуманенного разума. — Всё, что ты представляешь… — Я помню, — выдохнул Рук. Ощущения стали почти осязаемыми. Видимо, это имел в виду Эммрих, говоря, что хорошие чувства усилятся. Рук практически ощущал жар своей кожей. Он почти мог почувствовать, как губы ласкают его шею, и как прохладные пальцы сжимают бедра. Он выгнулся на кровати с тихим стоном. — Это не совсем то, что я имел в виду под теплыми и приятными воспоминаниями, — сдавленно произнес профессор. — Тебе следует подумать о чем-то… спокойном. Иначе я не смогу помочь тебе уснуть. Рук открыл глаза и вновь обернулся к профессору. К черту сон! Он уснет только тогда, когда окончательно вымотается. У него была идея, как этого можно было достичь и одновременно выбросить всё из головы. Если ночь с Эммрихом накануне верной смерти смогла заставить его заснуть, то почему сейчас это не должно было сработать? Кроме того, Рук прочувствовал все те эмоции, которые испытал во время ночи в Некрополе вдвое сильнее. Его возбуждение требовало выхода, а картинки в мыслях становились все более подробными и реалистичными. Руки Эммриха наконец сбились с плавного ритма. Магия угасла, и он воззрился на Рука почти измученно. — Я пытаюсь помочь, Рук, — сказал профессор. Судя по отчетливо сбившемуся дыханию и легкой выпуклости ниже пояса, Эммрих действительно почувствовал то же самое, что и Рук. — Кажется, я нашёл другой способ уснуть, — сказал Рук и облизал пересохшие от частого дыхания губы. — Какой способ? — спросил Эммрих, явно сбитый с толку шквалом эмоций, которое транслировало ему сознание Рука. Рук ощутил легкий укол самодовольства от того, как легко ему удалось выбить землю из-под ног Эммриха — всегда такого собранного и спокойного. — Если подумать, я проспал почти полдня после того раза в Некрополе, — ответил он, не отводя взгляд от раскрасневшегося лица Эммриха. — Думаю, если повторить тот опыт, я смогу проваляться хотя бы пару часов в отключке. Эммрих оттянул ворот сорочки и сглотнул, бегая взглядом по Руку на постели. — Ты уверен, что это не сделает хуже? Возбуждение — антоним спокойствия, Рук. — Продолжай засыпать меня этими академическими фразами, если хочешь заставить меня начать называть тебя «профессор» в постели. — Я… Что? — Эммрих возмущенно приоткрыл рот. Рук быстро расстегнул куртку и бросил её на пол, обнажая идеальный плоский живот с лёгким рельефом. — Так что скажете, «профессор»? — поднял брови Рук с вызовом. — Даже. Не думай, — отчеканил Эммрих и наконец отмер. Он расстегнул жилетку и аккуратно повесил ее на стул к мантии. Затем принялся расстегивать каждую мелкую пуговицу на своей накрахмаленной сорочке. Рук едва сдержался, чтобы не закатить глаза, когда Эммрих точно так же аккуратно сложил ее на стуле. Когда профессор принялся за брюки, у Рука оборвалось терпение. Он вцепился одной рукой в свои волосы, другой накрыл пах и с тихим стоном выдохнул имя Эммриха. Это заставило профессора ускориться. — Ты вьешь из меня веревки, — пробормотал Эммрих, откидывая последнюю часть гардероба на стул и заклинанием запирая дверь в комнату, чтобы их никто не побеспокоил. Магия Эммриха имела удивительное свойство меняться вместе с настроением ее обладателя. Когда он был спокоен, она лилась в его руках, словно ручей. Когда он сражался, она впивалась во врагов иглами, как клыки ядовитой змеи. Когда он был возбужден, она становилась хаотичной и непослушной, искрилась с его пальцев и иногда — в особо пикантные моменты — могла выплескиваться неконтролируемыми вспышками. Это завораживало Рука. Еще его завораживало то, как менялся Эммрих в постели. Он все еще оставался невероятно «академичным» в каждом движении. Вот только в его действиях не было сухости или расчета. Он просто был опытен, а Рук — не очень; у Эммриха весьма хорошо получалось направлять его. В руках профессора было жарко, даже несмотря на то, что его пальцы всегда были прохладными. Он умел воспользоваться ими так, что Рук сгорал в огне. Эммрих целовал его — чувственно и медленно. Раздевал аккуратно и возбуждающе. Каждый его поцелуй оставлял на коже легкое покалывание из-за усов. Каждое слово заводило Рука мгновенно. Их первый раз можно было назвать отчаянным. Этот же был более взвешенным, внимательным и терпеливым. Пальцы Эммриха скользили по телу Рука, сжимали его, побуждали приподняться или развернуться. Руку оставалось только раствориться в этих ощущениях. Он отдавал Эммриху всего себя: свои мысли, чувства, страхи и желания. Он выгибался и стонал, зарываясь лицом в подушку; прерывисто дышал, когда Эммрих давал ему несколько мгновений передышки перед тем, как вновь поглотить его своим огнем. Рук ощущал тело Эммриха: на себе и внутри себя. Его магия покалывала кожу, словно миллион микроскопических иголок. Впервые за эти два дня у Рука из головы вылетели все мысли; он мог думать лишь о том, как красив Эммрих, когда нависал над ним с темными глазами и выбившимися седыми прядями волос. Ощущение единства приносило Руку долгожданное облегчение. Он растворялся в Эммрихе; пожалуй, пока что ему больше ничего не нужно было знать: есть он, есть Эммрих… и ещё Манфред — их почти-что-сын-скелет. У них было время — столько времени, сколько они захотят. — Эммрих! — выкрикнул Рук, выгибаясь на влажной постели. Руки скомкали ткань по бокам от бедер. Он зажмурился, переживая вспышку невероятного наслаждения и долгожданного облегчения. — Ты так прекрасен, Рук, — низким хриплым голосом прошептал Эммрих, сильнее разводя ноги Рука в стороны. — Боже… Когда Эммрих лег рядом с ним на спину, переводя дыхание, Рук уже провалился в сон — глубокий и без сновидений. Когда же он открыл глаза, профессор все еще лежал рядом с ним, обнимая его поперек туловища. Он тоже уснул. И в этот миг, находясь в объятиях любимого мужчины, Рук понял, что не так уж и важно, кем он был «до». Он хотел сосредоточиться на том, кем он стал, и какое будущее его ждало. Будущее, в котором он больше никогда не останется один со своими страхами. Голос в голове молчал. Хотя и неясно: надолго ли. — Спасибо, венан, — прошептал Рук и закрыл глаза, вновь погружаясь в сон.