Глава 12. Хороший молодой человек
17 февраля 2025 г., 00:25
Франсуа Луазо был сыном советника Парламента Жиля Луазо и считался в кругу судейских чинов неплохой партией для любой девицы. Молодой, всего двадцати пяти лет от роду, высокий и плечистый, он умел, когда того потребуют обстоятельства, выглядеть серьёзным и внушительным, но в обращении с противоположным полом проявлял столько почтительности, что иным девушкам хотелось, чтобы её стало поменьше. Он обосновался в небольшой конторе на улице Сен-Жак и это можно было считать успехом для начинающего адвоката.
Едва он приехал в Париж, как его семью стали донимать приглашениями на всевозможные праздники и приёмы, устраиваемые в домах служителей Правосудия. Франсуа с удовольствием принимал участие в танцах и застольных разговорах, но, кажется, никого особо не выделял и, что самое неприятное, даже не скомпроментировал ни одну из девиц! Но юридическая наука научила его осторожности, а советы матушки держали молодого человека подальше от соблазнов. Конечно, он, как и все порядочные люди, посещал весёлых девиц, но делал это скорее из желания поскорее избавиться от отвлекающего телесного томления, чем похоти ради. Так что Франсуа не зря привлёк внимание Клода Фролло, который через брата Жеана познакомился с молодым человеком.
При личной встрече епископ и адвокат понравились друг другу. Франсуа признал ум и опытность его преосвященства, тогда как Клод прикинул, каких замечательных детей даст союз Мари и этого симпатичного молодого мужчины. Поэтому уже в середине июня Франсуа получил приглашение отужинать с семьей епископа Парижского в его доме на улице Тиршап.
Франсуа поразился, что такая особа, как епископ, обитает в небольшом доме на улице, прилегающей к такому шумному месту, как Крытый рынок, но, судя по тому, как хорошо охранялся лен Тиршап и в каком образцовом порядке содержался сам дом, правила им мудрая женская рука. И так получилось, что Франсуа оценил плоды стараний Мари раньше, чем смог её увидеть. Да, безусловно, он слышал о красавице-крестнице епископа Фролло, но полагал, что слухи эти, скорей всего, были сильно преувеличены и вряд ли заслуживают доверия. Поэтому, когда он с удовольствием сидел на лавке в чистой зале с уютно горевшими свечами и столом, покрытым белой скатертью, то оказался совершенно не готов к встрече с Мари.
Гийометта подала гипокрас и вафли, Франсуа с вежливым интересом слушал размышления епископа о необходимости запрета уличных музыкантов, при этом стараясь не смотреть на ужасающего Квазимодо. И в самом деле, горбун был настолько примечателен, что Франсуа с трудом удавалось подчинять свои глаза приказу не скашиваться в сторону несчастного. И в этот миг спокойствия мужской компании, в приятной обстановке домашнего уюта, мир Франсуа оказался перевёрнут с ног на голову. К столу подошла девушка и поклонилась епископу. У Франсуа перехватило дыхание, ему показалось, что это богиня Диана, оставив в лесах свою лань, решила почтить их своим присутствием. Золотистые волосы, собранные в косы, создавали вокруг прелестной головки свечение, напоминающее нимб, голубые глаза глядели кротко и весело. Он сам не понял, как вскочил на ноги и представился красавице.
— Мэтр Франсуа Луазо! — произнёс он дурацким важным тоном, чем вызвал улыбку на губах девушки.
— Мэтр, кажется, слишком поспешил, — усмехнулся Клод. — Это моя крестница Мари Сен-Мартен, дочь мэтра Квазимодо, — представил он девушку.
— «Эту Ниобу я и сам видел, поднявшись на гору Сипил; вблизи — это крутая скала», — процитировала она по-гречески.
— Что? — Франсуа не мог избавиться от дурацкой улыбки, конечно, он учил греческий язык, но не сказать, что преуспел в этом.
— Не смущай мэтра Луазо, — не без затаённого самодовольства попросил Клод.
Мари поклонилась и отошла от стола, она и Гийометта занялись сервировкой ужина. А Франсуа сидел, словно оглушённый, со странным пониманием, что в его жизни произошли страшные, необратимые изменения, вызванные золотым свечением волос и обжигающим взглядом самых прекрасных глаз.
***
С этого вечера молодой адвокат использовал любую возможность явиться к ужину в дом епископа Фролло и тот не возражал. Даже в отсутствие хозяина дома адвоката усаживали за стол и вкусно кормили. После ужина, пока Гийометта убирала со стола, а Квазимодо начинал дремать, Мари и Франсуа вели занимательные беседы. Она спрашивала его об Орлеане и учёбе в университете, он интересовался, что он делала в течение дня и прочитанными ею книгами. — Вы не находите, что женщинам тоже было бы интересно послушать знаменитых лекторов и магистров? — спросила в один из вечеров Мари. — Возможно, — он становился удручающе косноязычным рядом с ней. — Но, судя по моей матушке и сёстрам, они бы не хотели забивать себе голову учёностью. — И я бы не хотела, — рассмеялась Мари, прикрывая рот ладонью. — Если бы не бесконечная доброта моего крестного, то, боюсь, я бы стала той, с кем он так яростно борется — уличной танцовщицей. — Что вы! — тёмные глаза Франсуа распахнулись с ужасом. — Думаете, у меня не получится? — Мари резво поднялась на ноги и приняла томную позу, подняв руку вверх. Какой-то бес вселился в Мари и она, подбадривая себя хлопками, стала плавно двигаться. Франсуа не мог оторвать взгляда от того, как соблазнительно покачивалось её тело и какие головокружительные изгибы открывались его взору. Во рту у него пересохло и в эту минуту он был готов даже умереть за неё. А Мари уже самозабвенно кружилась по комнате, закрыв глаза и отдаваясь внутреннему ритму. Она пыталась вспомнить и воспроизвести движения, которые видела у уличных танцовщиц, и к её удивлению ей это удавалось. Эта игра захватила девушку и молодого адвоката, но она была прервана нечеловеческим криком Квазимодо. — ЭСМЕРАЛЬДА! — несчастного горбуна затрясло. — Эсмеральда, Эсмеральда! Он упал на колени и протягивал руки к Мари, которая остановилась и во все глаза смотрела на отца. — Эсмеральда! — в последний раз вскричал горбун и внезапно упал на пол. Крупное тело Квазимодо сотрясалось от судорог, из носа показался тонкий ручеёк крови. Мари закричала и хотела броситься к отцу, но Франсуа опередил её и, подняв руку, остановил девушку. — Не подходите к нему, он может вас случайно поранить! — вскричал адвокат, а сам проворно сел на пол и положил голову горбуна на свои колени. — Принесите ложку! — крикнул он Мари и та бегом бросилась на кухню. Франсуа доводилось видеть припадочных и он точно помнил, что, главное, нельзя было допустить заглатывания собственного языка. С трудом ему удавалось держать голову Квазимодо, пока его тело извивалось от судорог. Принесённая ложка была помещена между зубами горбуна. Мари плакала, Гийометта обнимала девушку за плечи. Когда припадок закончился, Франсуа и служанка перенесли Квазимодо в его кровать на первом этаже. Остаток ночи Мари и Франсуа дежурили у ложа находившегося в беспамятстве горбуна. Девушка с благодарностью смотрела на Франсуа. — Что за слово он выкрикивал? — припомнила она к двум часам ночи. — Слово? — Франсуа нахмурился. — Мне показалось, что это имя. — Какое странное имя, — покачала головой Мари. — Что-то вроде Эсменарды, Менарды… — Я услышал Эсмеральда, — Франсуа с нежностью посмотрел на Мари. — Красивое имя, вы не находите? Я делил комнату с Джулиано Феранте, школяром из Флоренции, он немного учил меня итальянскому. Эсмеральда звучит очень похоже на «смеральдо», что значит изумруд. Может быть, это имя переводится, как изумруд? — Я спрошу у крестного, он должен что-то знать, — Мари прикрыла усталые глаза, затем вновь их распахнула и накрыла руку Франсуа своей рукой. — Благодарю, вы проявили завидное хладнокровие, а я совершенно расстерялась. — Вы его любящая дочь, а я посторонний человек, неудивительно, что ваши действия были скованны беспокойством, — Франсуа внутренне трепетал, ему хотелось, чтобы она никогда не отнимала руки. — И всё равно я вам благодарна, — она с нежностью посмотрела на уродливое лицо отца. — Он единственная родная душа, которая осталась у меня. Моя матушка умерла родами. — Но не обязательно, чтобы ваш отец был единственной родной душой! — взволнованным шёпотом произнёс Франсуа, сжимая руку Мари. — Мы могли бы с вами создать семью! И вы бы никогда не были одна! — Что? — она посмотрела на него, как на сумасшедшего, и выдернула руку. — Мой отец чуть не отдал Богу душу, а вас волнуют такие мелочи, как брак? К тому же, — она холодно посмотрела на того, кого ещё недавно горячо благодарила, — я вас не люблю! — Вы жестоки, — Франсуа поднялся, Мари тоже. — Но я вас люблю. Мы прекрасно ладим, моя семья с радостью примет вас! Я обеспечу вам и нашим будущим детям хороший дом и полный достаток. Это не хвастовство, я могу поклясться, что ради вас стану хоть Президентом Парламента, хоть королевским канцлером, и я исполню это. — Я знаю, что ваши слова не пустая болтовня, — Мари строго посмотрела на него. — Но я не могу выйти замуж за того, кого не буду любить. — А вдруг у вас получится потом, после замужества, полюбить меня? — он посмотрел на неё с надеждой. — Мне нужно, чтобы любовь пришла до замужества, так что простите, — Мари посмотрела на дверь. Франсуа понял намёк и собрался было покинуть комнатку горбуна, но у порога остановился и спросил. — Может быть, вы разрешите мне завоевать вашу любовь? — он испытующе посмотрел на неё. — Несколько попыток и, если они окажутся тщетными, то я больше не стану вам докучать. Мари с печалью посмотрела на него, затем сердце её дрогнуло. — Вы можете попробовать, но… — Постойте, никаких «но», сегодня мы остановимся на вашем разрешении, — он надел шаперон, который на ленте висел за его спиной. Когда он ушёл, Мари вернулась к кровати отца, она задумчиво смотрела на огонёк свечи и пыталась представить, каково это — быть женой такого, как Франсуа. Он молод и хорош, Клод говорил, какие блестящие перспективы открывались перед молодым человеком. Мари нисколько не сомневалась, что в силах Франсуа стать и президентом, и даже канцлером. Но она не могла пойти против своего сердца, которое самым безрассудным образом билось чаще во славу другого мужчины. Мужчины с узором вен на тыльной стороне ладоней и длинными пальцами; мужчины с чёрными глазами и голосом, от которого она вся внутренне трепетала; мужчины, которого Мари знала всю свою жизнь и безрассудная любовь к которому была чем-то глубоко неправильным. Она постаралась увести мысли подальше от опасного признания, на которое так и не могла решиться даже наедине с собой. Сейчас Мари думала, кто эта Эсмеральда, чьё имя привело несчастного отца в состояние буйного волнения, и почему ей внутренне неприятно от этого. Стоит ли за именем Эсмеральда какая-то тайна, или просто бедный отец зачем-то упомянул изумруды? Может быть, и не было никакой Эсмеральды?
