Пианист

      Говорили Антону: не ходи на заброшку, там черти пляшут. Но как не ходи, когда все друзья уже облазили ее вдоль и поперек, и теперь берут его «на слабо»?       Антон переминался с ноги на ногу перед зданием заброшенной школы. Ночь окутывала небольшое двухэтажное строение, окна зияли чернотой, скалились острыми зубами разбитых окон. Створка рамы на втором этаже тихо скрипела, тронутая ветром. И-И! За спиной темнела березовая роща — шелест листьев, слишком похожий на неразборчивый шепот, заставлял руки покрываться мурашками. Антон растер предплечья, избавляясь от гусиной кожи, обернулся через плечо, и решительно двинулся к старому зданию.       — Ай, окаянные! — качала головой бабуля, стоило только по деревне проползти слуху, что мальчишки снова бегали на заброшку. — Накличут на себя беду, ай, накличут. Ладно хоть днем бегут. А вот ежели ночью… Не каждый ноги унесет. Ты же видел Васятку, Антош? Малец тебя немного старше, а уже седой да слОва связать не может. Полез в чертову школу, едва ноги унес, на всю жизнь заикой остался. Удивительно, но ребята говорили тоже самое — Васька решил пробраться ночью в школу, а вернулся седым, со страшными глазами и не в силах ни слова вымолвить. Твердили, что он встретил пианиста и едва смог от него ноги унести. Да только разум там и оставил.       Антон в это не верил. Деревенские байки. Глупые мальчишки решили его напугать, доказать, что у него, городского, кишка тонка слазить ночью в старую школу. Да еще и «проклятую». Вот он им всем покажет! Принесет что-нибудь оттуда. А надо — и фортепиано из музыкального зала притащит! И докажет, что никакое оно не проклятое!       Фонарик в заднем кармане джинс как будто бы даже придавал уверенности. Призраки же боятся света? Ведь да?       — Говорят, — шепотом делились мальчишки у костра. — Учитель музыки в последние годы окончательно сошел с ума. Он заставлял учеников играть до стертых пальцев, бил указкой по рукам за каждый неправильный звук и хохотал, если дети начинали рыдать. А после садился за клавиши сам и играл, играл, играл на залитых кровью и слезами клавишах. Говорят, он до сих пор играет иногда по ночам. И если слышишь — беги, иначе не отпустит. Он остался там, и каждого, кто попадется ему, будет заставлять играть до смерти!       Разумеется, все эти страшилки всплыли у Антона в памяти, стоило ему подойти к окну на первом этаже. Под подошвами кроссовок хрустнуло битое стекло. Створки были распахнуты, зияя пустыми рамами, дерево успело местами покрыться мхом и пахло сыростью. Дождь прошел несколько часов назад, и к ладоням прилипла противная склизкая чернота, пока Антон втаскивал свое долговязое тело внутрь школы. Зачем-то потряс в руке фонарик перед тем как включить.       Вид внутри был упаднический: в пустом, обшарпанном классе осталась одна перевёрнутая парта, видимо, остальные вместе со стульями растащили местные. Со шкафами была та же история. Луч света обнажил обложку размокшего от влаги учебника, и Антон поддел ее мыском кроссовка. Кажется, по литературе. Рассыпанные по полу тетради и книжки с почерневшими страницами, покосившиеся портреты на стенах, обезображенные рисунками местной шпаны. Висевшая набекрень школьная доска, множество окурков на столешнице единственной парты и целый бар пустых бутылок под ней.       Бывшая школа явно была популярным местом сбора местных. Интересно, они собирались только днём или и по ночам тоже?       Может, все эти страшилки были придуманы, чтобы пугать мелких и приезжих?       Этажом выше вновь заскрипела на ветру распахнутая рама. И-и! Антон обошел ещё несколько кабинетов, но картина везде была примерно одинаковой. Он медленно поднялся на второй этаж, осторожно ступая по разбитым ступеням и подсвечивая себе дорогу.       Он словно знал, куда идти. Словно что-то вело его именно туда. В музыкальный класс. Возле окна обнаружилось старое фортепиано. В слабом свете фонаря оно казалось темным, мистическим и от того пугающим. Но и завораживающим одновременно. На фоне остальной разрухи оно было поразительно чистым, разве что лак местами лопнул да клавиши пожелтели.       На пюпитре стоял выцветший нотный лист. Антон завороженно протянул к нему руку, обнаружив главный трофей, когда справа снова мерзко затрепыхалась оконная рама. И-И, И-И! Кожа тут же покрылась мурашками. Антона передёрнуло. Он вновь посмотрел на испещренный нотами лист, жёлтые зубы клавиш и резким движением схватил свою добычу. Зажал зубами фонарик и, сложив лист дважды, засунул в задний карман джинсов.       — И никаких призраков, — ухмыльнувшись, прошептал он. И напоследок нажал несколько клавиш, извлекая на удивление чистые звуки. Несколько лет назад мама настояла на том, чтобы он освоил игру на пианино, но за год прозябания в музыкальной школе Антон смог сыграть лишь собачий вальс. Они с фортепьяно друг другу абсолютно не подходили.       Развернувшись на пятках, Антон направился к выходу, когда за спиной раздался звук. Не противный скрежет оконной рамы. Нет. И даже не стук внезапно начавшегося дождя.       Звонкая мелодия лилась ему вслед, заставляя замереть на месте, а волосы на руках встать дыбом. Фортепьяно играло. Само. Чьи-то невидимые пальцы летали по клавишам, извлекая постепенно ускоряющуюся музыку.       Антона пригвоздило к месту. Он пытался сделать шаг, пытался оторвать ногу от пола, но та будто прилипла. Музыка сковывала его, заливалась в уши, гипнотизировала. Антон против своей воли повернулся лицом к инструменту, чтобы увидеть спину призрачного пианиста. Несмотря на сложные переливы музыки, на то, с какой бешеной скоростью его пальцы мчались по клавишам, музыкант наслаждался игрой, слегка запрокинув голову назад и прикрыв от наслаждения глаза.       Тело Антона сделало шаг ему навстречу. Затем ещё один. Антон чувствовал, что наступил на гвоздь — острие проткнуло подошву кроссовок и вошло ему в ногу, но боли не было. Фонарик едва держался во влажной от пота ладони. Пианист лишь ускорил мелодию и резко повернул голову назад под неестественным углом, уставившись на своего гостя ледяными глазами. Яркими, голубыми, как водная гладь. Сделаешь шаг и уйдешь с головой в бездну. Антон пытался заставить себя отступить. Не смотреть. Отвернуться. Бежать. Сделать хоть что-нибудь, но собственное тело не слушалось. Он не мог им управлять. Не мог закричать. Не мог закрыть глаза. Его тянуло к проклятому инструменту и ментору со свергнутой шеей.       Мелодия билась бурным потоком, взвизгивала, истерично звала к себе. И-И! И-И! Суматошно билась на ветру оконная рама. Она-то словно по волшебству и скинула морок. Антон дернулся назад — упал на спину, выронил фонарик. Пополз по обшарпанному деревянному полу, загоняя под кожу ладоней десятки заноз. Вскочил на ноги и помчался вниз по разрушенным ступеням, перескакивая через одну, едва не скатившись кубарем вниз. А мелодия быстрая, безумная неслась за ним, протягивая свои щупальца и не желая отпускать добычу.       Кровь стучала в ушах. Антон не помнил класс, через который смог проникнуть в здание. Но впереди замаячила дверь выхода. Музыка звенела в осколках оконных стекол, казалось, вся школа дрожала от заполнившего ее звука. Антон чувствовал, как ноги вновь становятся ватными, как каждый шаг даётся ему все с бо́льшим усилием, но он шел вперёд. К заветной дверной ручке. К свободе. Он едва владел собой, когда смог сжать пальцами старое дерево и рвануть на себя дверь, впуская внутрь тишину ночного леса. Спастись.       Говорят, внук Никитичны так и не вернулся домой в ту ночь. На утро обеспокоенные жители деревни нашли на заброшке лишь разбитый фонарик да кроссовок с торчащим в подошве ржавым гвоздем.       А по ночам в школе иногда звучит музыка. Звонкая, динамичная мелодия в четыре руки.