К лучшему

      Первый шаг был нервным, неуверенным, словно шаг младенца, делающего это впервые в жизни. Пасмурная погода успокаивала, непролитый дождь вот-вот собирался заявить о себе. Резкий порыв принес с собой запах моря, тины, тлеющих вдалеке мангалов. Запах не был похож на тот, что сопровождал его в ночных кошмарах, поэтому он сделал второй шаг.       Ему уже тридцать, он никогда в жизни не думал, что вернется на этот пляж.       Но вот он здесь.       Мало что изменилось в этом месте с тех пор, как ему было 16, он помнил, что была ночь, помнит горящую машину, приливы волн и собственное гулко бьющееся сердце. Свое громкое дыхание, отчаяние, полное неверие, что остался один.       Здесь все так же: тот же песок, те же волны, соленый воздух моря. И только он другой.       Он уже забывает черты ее лица, забывает, как выглядело ее тело в момент, когда она делала последние свои вдохи, забывает звук ее голоса. Он помнит ее заветы, но не слушает их, он чувствует себя свободным, спокойным, немного печальным, но умиротверенным.       Делает глубокий вдох, понимая, что наконец может дышать этим воздухом без навязчивых воспоминаний, травма больше не давит на него, она больше не занимает главное место в его жизни, и ему больше не нужно опасаться этого места, этого, и других похожих.       Он ходит по могиле его матери без надгробия, без единого ориентира того, где она может лежать, но он отпустил ее. Он позволил себе думать, что она заслужила покой, как и он заслужил покой в своей душе.       Нет навязчивой мысли, где он виновен в ее смерти, где мать проклинает его за то, что он непослушный, похожий на отца, на человека, который пытался убить их дольше, чем он себя помнит. Забываются дни, проведенные в бегах, в грязных мотелях, в холодных брошенных домах. Забывается запах дешевой еды, нестиранной одежды, краски для волос.       Его кроссовки тонут в песке, и у него нет ощущения, что он плохой человек.       Нил Абрам Джостен существует уже 12 лет, и это самое долгое время, которое могло жить его имя. Его мать никогда не знала его под этим именем, никогда не видела, каким он может быть без гнета и побоев, без страха быть убитым и без угроз и запретов на обычные радости жизни. Она никогда не знала его чемпионом своей страны, никогда не знала его волевым молодым человеком, исправившим свою жизнь и жизнь других, не знала, как много он может, если его не останавливать. Она не знает звук его голоса, не знает, что при внешности отца, вся его суть взята от нее.       Может это и хорошо. Мать бы ни за что не приняла его таким, никогда бы не допустила спокойной жизни, где он смирился с некоторыми ее шершавыми сторонами, где он прогнул под себя то, что мог прогнуть. Ему было сложно представить себя рядом с ней в этом возрасте живым, все еще бегущим куда глаза глядят.       Иногда смерть близкого человека — не просто горе. Иногда это шанс начать заново.       Он слышит шаги сзади, недовольное пыхтение и угрюмое молчание, представляет себе напускную хмурость и недовольный тон, зная, что все это только часть образа. «У меня есть репутация», и, что ж, Нила это устраивает. Все хорошо, пока они оба слышат друг друга.       Его берет легкая гордость за то, как у него все получилось устроить, когда он был моложе. Когда он все еще скрывался, не зная, что он делает, не зная, что ждет его в будущем, думая, что каждый шаг вопреки словам его матери неприменно убьет его, и все же все случилось удивительно лучшим образом. Удача обычно обходила его стороной, словно еще в утробе матери его прокляли, и не было ни дня, чтобы он был в безопасности, но в тот год, когда он рискнул, и связал свою жизнь с людьми такими же сломленным, такими же выжившими, как и он, он испытал всю эту удачу, которой раньше у него не было.       Счастье — чувство, которое он чувствует время от времени, — никогда не настигло бы его, если бы не тот роковой день в его 16 лет. Если бы его мать не погибла от пули, если бы он не испытал тогда всю суть отчаяния.       И вот он здесь. Любовь всей его жизни возится с кошками на заднем сидении их машины, а он в оплачиваемые часы носится с клюшкой по полю длиной как взлетная полоса.       Кстати о кошках.       Эндрю как всегда хмурый, привычный, спокойный. Ветер раздувает его волосы, колышет серьгу в его ухе, темный свитер, весь в шерсти их светлой кошки, трепыхается. Громоздкие ботинки, придающие ему 5 сантиметров роста, тоже зарываются в песок, приближаясь к нему. Он выглядит непоколебимым, как столп, и на него всегда можно было положиться. Они сошлись своими прожжеными судьбами, извращенным представлением о покое и счастье, своими травмами и отношением к ним.       И они оба отпустили то, что было когда-то.       В конце концов он чувствует его тепло рядом с собой, слышит его дыхание, и знает его мысли.       — Не так я представлял себе знакомство с тещей.       — Поверь мне, она тоже не думала, что ты наступишь не нее буквально.       Эндрю поднимает бровь, но пытается сделать шаг в сторону. Нил скорее произносит:       — Нет, нет, я не помню, где она лежит. В любом случае она даже ворочаться в гробу не может.       — Сложности из-за песка?       — Ага, гроба нет.       Они стоят еще пару минут, слыша гром над головами, и слыша, как рычит их вторая кошка.       Нилу не о чем жалеть. Он оказался в лучшем месте, и ему не нужно бежать. Теперь, куда бы он не уехал, ему есть к кому вернуться, даже если это не его мать.       Все к лучшему.