𝐌𝐨𝐫𝐞

***

— Ты хоть бы окно открыл.. Жарко же. И причем жарко ужасно, почти до невозможного душно.Воздух настолько сухой и сдавленный, что им можно подавиться даже не стараясь. Кажется, стоит обыкновенному смертному шагнуть на порог этого гибрида рабочего кабинета и лаборатории, вдохнуть сей отравляющий газ, намешанный из едкого запаха химикатов, залежавшихся бумаг, табака и различных телесных жидкостей — и все начнется с удушья, сопровождающегося лихорадочным кашлем, и закончится закрученной трахеей, сжавшимися легкими, и, соответственно, летальным исходом. — Я тебя знаю как облупленного. Тебе в кайф. Действительно. Ксено, конечно, смертный, но весьма сомнительно что такой уж простой. Тем более, как же чувство нехватки кислорода, заставляющее рассудок мутнеть и мозг тяжелеть, а уже затуманенные глаза пойти черными и ярко-белыми пятнами, грозящее скорой отключкой и возможно смертельной дозой асфиксии, не может приносить кайф? Спертость воздуха в комнате, плюс крепкая хватка натренированной, в меру мускулистой руки на собственной глотке равняется практически идеальной дозе этого токсично-экстатического ощущения. — Знает он… Как же. Хрипло, задушенно и слабо, неслышно практически, но слова из горла выталкиваются. Пока что. Скоро перестанут. И перестанут именно слова, потому что говорить, когда тебя мастерски берут на удушающий, перекрывая доступ к жизненно-важному, необходимому организму о-два, но не давая отрубиться, и одновременно истязая будто иглами обставленное тело, каждым прикосновением втыкая под кожу добрый десяток, и вводя новую порцию будоражащего каждый напряженный нерв удовольствия, которого по венам итак уже больше крови курсирует, невозможно. Зато можно дрожать как под электрошоком, выгибаться нечеловечески в манящие касания, резко вдыхать и скулить на выдохе, кряхтеть и материться, всхлипывать и давиться слюной, стонать бесстыдно, и что-то мерзкое и грязное бормотать в забытье. — опять перегреваешься. Хороший знак. Стэнли уже как весь свой любимый арсенал вызубрил физические и эмоциональные реакции своего постоянного, и, принимая к сведению, единственного партнера на собственные действия. С медицинской точностью сожмешь сонную артерию, предотвращая в мозг полноценный приток крови, и чуть надавя на глотку, но не до закашливания, лишь до нехватки воздуха, и грубо, бесцеремонно несколько раз в кулак член его загонишь — Ксено багровеет, не только от гипоксии, но и от сверхчувствительности и блаженства. Глаза дрожащими веками прикрывает, брови вздергивает, губами сухими едва движет, глухо стонет и бедрами подмахнуть пытается — почти приход ловит. И Шнайдер ловит. Себя на мысли, что сия картина рвет его выдержку снайперскую ко всем ебаным чертям, и через секунд тридцать он будет беспамятно втрахивать Хьюстона в его многострадальный рабочий стол, рыча как дикое животное, пока они один за другим просто не двинут кони и не отключатся. И им обоим это ебать как понравится. — Ещё, Стэн.. Молю, ещё… Повинуется. Безоговорочно. Незамедлительно. Можно было даже не умолять. Хотя… Нет. Всё-таки стоило. Стэнли сам благоговейно хуеет с того какой выдох эта едва не отчаянно всхлипнутая просьба с его губ сорвала. Упущение момента когда он успел достать из ящика наполовину пустую баночку лубриканта и обильно покрыть вязкой, холодной жижей собственные грубоватые фаланги Шнайдера совершено не ебло. Ебло его то, что теперь казалось что грубо говоря окаменевший стояк у него находится не между ног, а в сразу трех пальцах, которые он отточено, без замешательств и поисков корректной траектории уже через секунду в мямлящего и вздрагивающего Ксено загонял. Раз далеко даже не пятидесятый, но Господь Бог милосердный, к черту атеизм, ощущается, как говорится, словно в первый раз. Горячо, неимоверно горячо. Влажно и туго. Пульсация практически в одну ногу с сердцебиением. С каждым толчком тянет глубже и сжимает сильнее. И это, блядь, только пальцы. А Шнайдер уже готов позорно в латекс свой хваленый обкончаться. Позорище какое. — Задрал… Задрал уже мучить… Войди.. У Уингфилда в голове не просто каша. Это скорее какое-нибудь адско-райское-наркотическое мешалово, которое доныне и не видел свет. И тьма. Хотя тьма видела, далеко не единожды. И у нее все белым шло. И красным. Нет, слепяще огненным. Всеми яркими цветами радуги. Ксено кончать от одних пальцев, сладко-страстно его в забытье угоняющих, попадающих идеально в нужную точку каждым блядским движением, не собирался. Но хотелось до смерти. Сломаться, разорваться кучей мяса, органов, крови и других организменных субстанций, подохнув как псина последняя от что ни на есть собачьего кайфа. Но у Хьюстона принципы. Нет, не принципы. Скорее желания. И их столько сейчас в мозгу гремящем вертится, что можно только одно, самое больное, по каждой извилине галопом несущееся выцепить — Стэнли. В себе. глубоко, жестоко, без ненадобных прелюдий и умеренности. Сию секунду. И с луны Ксено плевал на уровень грязи и вульгарщины своего «хочу». Как говорил один зубастый, довольно бесячий, но не пальцем таки деланный владелец крупнейшего конгломерата нового мира, и по совместительству друг закадычный Шнайдера: Желание — закон. Может в других обстоятельствах все по другому и было бы, но сейчас с этим суждением Уингфилд солидарен на все десять миллиардов, возведённых в непридуманную ещё человечеством степень. И надо-не надо — он попросит. Не попросит, взмолится. В этом нет необходимости, но он протянет и возвысит гласную в имени, ругнется отчаянно, и кислотной смесью непотребщины и почти жалостной нужды растворит последнюю здравую соломинку, за которую Шнайдер уже итак ослабшей, неуверенной хваткой держится. Возможно потом пожалеет. Но это будет потом. А сейчас... — Стэн, блядь!. Горло саднит от того как это было громко, хрипло, высоко и до тошноты развратно. Позвоночник наверное в идеальную дугу изогнулся, а раздувшиеся зрачки точно в череп пялят. И все тело крупной дрожью берет, как под обстрелом. Внизу не просто знакомо, пьяняще саднит и распирает, а рвёт почти, и у Ксено чуть ли не обрывки жизни в туманной дымке, что в его глазницах непоколебимо стоит, промелькивают. Недостаток воздуха с почти впивающимися в кожу шеи всего раз ощутимо дрогнувшими, ужасающе сильными пальцами становятся двумя наиболее положительными корнями на первый взгляд сложнорешаемого дискриминанта. Неужто Стэнли реально башней поехал и сам себя превзошел? Хотя скорее всего так всегда и было. Ксено просто каждый раз падает, чтобы снова вознестись и захлебнуться всем, что чувствует. И тут уже даже не до приевшейся элегантности. Тут просто до сумашествия, раскалывающего сознание, но не как в каменном плену, а как на небе седьмом, или гораздо выше. Хорошо. Нет, охуительно. И Ксено лыбится как обезумевший, и без зазрения совести практически кричит от экстаза. А благородное, стойкое железное дерево жалобно скрипит и шатается под сим дьявольским соитием. Так что задушенные хрипящие крики, мертвяще извращенные стоны и отчаяные всхлипы, набивающие комнату, вполне можно оправдать. — Ксе.. Стэнли не узнает своего искаженного животным вожделением голоса, и совершенно этим не поражен. Это уже обыденное, если не базированное развитие событий. Да и тело его, под тригонометрически идеальным углом себя в более худощавое вгоняющее беспрестанно и неустанно, ему уже не принадлежит. Все что от Шнайдера обыкновенного осталось — бесящиеся и бьющиеся в яростном, переполненном похотью, и эйфорией с адреналином припадке нервные окончания, и всеобъемлющее, пульсирующее в каждой клетке желание слышать, видеть, и чувствовать ещё. Когда Стэнли с Ксено — всегда хочется ещё. Пусть это и очевидно, что он итак это «ещё», тесно граничащее с «всё» получает в десятикратном размере. Но все же, как ни странно, ему мало. Недостаточно, и все разумное и наоборот в Шнайдере вопит, что нужно больше. Больше звуков, взглядов, прикосновений, улыбок, голоса, запаха, тепла, присутствия, больше самого Ксено, всего до последней частицы углекислого газа который он выдыхает. И желание его взаимно, эквивалентно. Уингфилд признает несомненно, что без Стэнли он не сможет, сколько бы себя не пытался уверять, как бы не погребал себя в умалишающе изматывающей работе, насколько бы устремленно не заставлял себя забыться, что тот ему без всяких «почти» и «практически» жизненно необходим, словно им прежде, сейчас и всегда забираемый заветный кислород. И от этого знания обоим одним пушечным выстрелом сносит и без того на жалких скрепках держащуюся крышу, и они предаются своей больной, словно раковая опухоль, и глубокой, будто превосходящая в размерах всю галактику чёрная дыра, потребности друг в друге без какой-либо сдержанности. — Сука!. ᴍᴏʀᴇ. — Блять!!. ᴘʟᴇᴀsᴇ, ɢɪᴠᴇ ᴍᴇ ᴍᴏʀᴇ. И бессловесно оглашают, что друг другу принадлежат.