Не особенный

Чонхо вошел в низкий дом, вытирая пот со лба. В этом году в горах уродилось много диких ягод, и вся деревня собирала их уже неделю подряд. Он высыпал ягоды из корзины в деревянную миску и накрыл тканью. Спина болела ужасно. Раньше, когда его родители были живы, они ходили на сбор ягод все вместе, но вот беда — их никогда не хватало. Теперь ветви кустов пригинаются к земле под их тяжестью, но Чонхо вынужден собирать все один. Закон подлости. В дверь постучали, и там появилась голова Уёна — его лучшего друга. — У нас еще корзины на две хватит, остальные разобрали. — Слава Укэмоти, еще один раз сходить и все! Он подхватил сплетенную его матерью корзину и вышел из дома. Туман тут же окутал его со всех сторон — была уже поздняя осень, и ночами бывало очень холодно и влажно. Уён повел его к дальнему склону холма по протоптанной тропинке. Еще издалека можно было увидеть ярко-красные огоньки кокэмомо. — Все ушли, так что можем собирать не спеша. — Ага, и замерзнуть тут. У меня одежда вся промокла! — поежился от холода Чхве. — Ой, да ладно тебе, быстро вдвоем управимся! Срывать ягодки окоченевшими руками было не самым приятным занятием, но в четыре руки они быстренько обобрали все растущие в ряд кустики чуть повыше человеческого роста. На пути к дому уже вечером, навстречу к Чонхо и Уёну вышел Минги, сын председателя деревни. Он был высоким и широкоплечим, но несмотря на внушающий страх вид, он был очень добр. Многие девушки за ним увивались, но зря — у Сона уже была невеста, и свадьба должна была состояться в первый день весны, по обычаям. Чонхо застыл в ступоре, будто связанный плющом по рукам и ногам. Уён, осведомленный о его тайной влюбленности в Сона, улыбнулся. — Там не осталось ягод? Все собрали? — Да, Минги-сан. Оказалось еще на две корзины. — Хорошо. Идите скорее домой, а то совсем заледенеете. Вот она, его очаровывающая забота, режущая по сердцу Чонхо, подобно катане. Он не был особенным, нет. Всего лишь очередным младшим для него. Всего лишь еще одним человеком, с которым нужно соблюдать базовые жесты вежливости. Это удушало. Чон снова улыбнулся и поклонился. — Да, Минги-сан. Хорошего вам вечера! Минги кивнул им и направился в противоположную сторону. Чонхо резко вдохнул воздух и почувствовал оседающий туман в носу. — Спасибо. Я совсем застыл и растерялся. — Не стоит благодарности. Я рад помочь тебе. Раз уж не быть на вашей свадьбе, так выручить из неловкой ситуации. Чон вздохнул. С тех пор как Чонхо влюбился в Минги, он совсем перестал светить. Любовь для него была не спасением души, не светом во тьме или смыслом жизни, но ядом. Кошмарно медленным ядом, отравляющим твое сознание ежедневно. — Ладно, давай домой, а то и вправду оледенеем! Чонхо растопил камин и повесил сушиться одежду. Нужно было заняться сортировкой ягод и готовить их, чтобы сделать сироп, но у него не было меда — все цветы летом были выжжены солнцем, и мед остался лишь у лекаря да у каннуси. Насыпав немного сухого чая в чайник и поставив на огонь, Чхве снова возвращался мыслями к Минги. Даже выпив бочку отвара лаванды, он бы не смог вывести Сона из своего сердца. Чувства к нему укоренились там, подобно мадзона рисовом поле. Начался дождь. Доски поскрипывали. Воздух стал еще более влажным, и Чонхо с трудом удалось уснуть. Сны его были беспорядочны — образы, воспоминания, ощущения мелькали перед ним, подобно ярким веерам танцовщиц. Но одно пятно было четким — Минги. Он брал за руки какую-то девушку, их осыпало лепестками сакуры. Оба в свадебных одеяниях… Чхве резко сел на постели. Опять тот же сон. Сколько раз он его уже видел? Не хватит пальцев рук и ног, чтобы пересчитать. На промытом осеннем небе вставало блеклое ноябрьское солнце. Его слабые лучи из последних сил освещали лужи под его окном и капли воды на голых ветках деревьев. Чонхо ощущал себя как солнце — не яркое, апрельское, но светящее из последних сил, готовое сдаться зиме. Он нехотя встал с постели и оглядел все шесть больших плошек с ягодами. — И что мне с вами делать? Его погреб и так был набит сиропами и сушеными ягодами с прошлых лет. Для сушки уже было поздновато, скоро наступят холода. — Придется, видимо, делать пасту. Он с детства не был ее фанатом — мама всегда добавляла много рисового уксуса, мол, это полезно для здоровья, но получалось очень кисло. Он закончил наполнять последний мешочек к десяти, развесив в сухом погребе. Войдя в дом, он увидел у себя Уёна, рассматривающего расписной веер на стене. — Доброе утро. Случилось что? — Сегодня собрание, забыл? Старейшина ждет всех к одиннадцати. — Опять? Да сколько можно! Он опять будет говорить только о свадьбе и о том, что нам нужно больше работать. Сам же сидит в своем теплом доме и бездельничает. Уён немного погрустнел. Он сам был из очень бедной семьи и был вынужден работать буквально от рассвета до заката. — Скоро его сменят, будем надеяться, что будет получше. Зима наступила буквально через неделю — все засыпало снегом, и Чонхо порадовался, что успел высушить и упаковать рис. Зима тянулась медленно — неумолимое приближение свадьбы заставляло Чонхо погружаться в себя еще больше, особенно в леденящие вечера, когда никто не выходил на улицу из-за сильного ветра. Весь мир казался ему жестоким и безрадостным, а собственное существование — ничтожным. Как можно быть уверенным в чем-либо, если ты не уверен в себе самом, в своих чувствах? Накатывали волны ненависти к Минги, мол, как можно быть настолько безразличным, как можно иссушать его дух так искусно и незаметно? Иногда он ненавидел себя за наивность. Зачем он позволяет этим чувствам цвести и пахнуть в его душе, почему каждый раз смущенно застывает перед старшим? Почему не может быть благоразумным и отпустить? В конце февраля его позвал к себе один из каннуси, самый мудрый из них. — Я чувствую нарушение духовного баланса вокруг дома твоего. Душа твоя слаба и уязвима для злых духов. Разум твой скоро затмится из-за невыпущенной духовной энергии. Маяком и мишенью для монокэ станешь ты, если не примешь и не отпустишь то, что тревожит тебя. Ступай. Чонхо угрюмо плелся по улице. И вправду, самобичевание ни к чему хорошему не приводит. Но что он мог сделать? За зиму он истощился в эмоциональном плане, перегрузка эмоциями привела к безразличию. Не видя, куда идет, он наткнулся на кого-то. Чхве поднял голову, чтобы сразу извиниться, и увидел Минги. Вот черт. Тот светился от счастья — свадьба должна была состояться уже через 4 дня. — Извините, Минги-сан. Впредь буду осторожен. Он опять сверкнул убийственной улыбкой и мягко сказал: — Ничего страшного. Выглядишь усталым, случилось что? Чонхо лишь отмахнулся от этой простой формальности: — Нет, Минги-сан. Все в порядке. Они обменялись поклонами и разошлись. В ночь перед свадьбой Уёну не спалось. Он все просыпался и засыпал, пока не проснулся от ударов ритуального гонга. Выбежав на улицу, он увидел каннуси, призывающих людей к спокойствию. — Что случилось? Почему такая паника? — спросил он у стоящей рядом старушки. — Духа обнаружили. Говорят, около дома покойных Чхве ошивается. “Чонхо” — пронеслось в его мозгу. Он подорвался и побежал по влажным камням. Старый дом выглядел обычно, но зловеще. Чон ворвался в основную комнату, судорожно осматривая постель. Никого нет. Он выбежал во двор, за дом — рядом с обрывом. К его ужасу, под четко видной луной ясно вырисовывался призрак. Монокэ. Почуяв человека, он обернулся. Это был Чонхо, но… о камигами, что с ним стало? Под глазами красовались шрамы, напоминающие следы от слез, болезненная истощенность, полупрозрачная кожа, сквозь которую проглядывали кости. Чонхо протягивал к нему руки, его бледные губы шевелились, но ни звука не вылетало из них. Уён медленно подошел к нему, стараясь не напугать. Чонхо просто смотрел на него своими светящимися глазами, в которых отразилось такое отчаяние и боль, что сердце кровью обливалось. Игра в гляделки продолжалась около 5 минут, пока Чонхо не мотнул головой в сторону дома. Оттуда слышался голос… Минги. Ну нет, его еще тут не хватало! Когда лицо Сона возникло перед ними, искаженное страхом, Уён жестом приказал Чонхо смотреть на себя. Тот нехотя повиновался, все еще пытаясь кинуть взгляд на Сона. — Уён, отойди от него! Это может быть опасно! — громко сказал Сон, выставляя перед собой амулет. Чон впился в него гневным взглядом, загораживая Чонхо. Вперед вышел один из "мастеров духов" — эти люди нередко считались бездельниками, так как умели лишь определять духов по их виду. — Так, так… Худоба, шрамы на лице, немота… Нет, этот монокэ не опасен для нас. Он явно страдал от неразделенной любви и причинит вред только избраннику того, кого любил. — Но почему он превратился сегодня? Это связано с суперлунием? — Нет. Я считаю, что связано это с предстоящим событием — твоей свадьбой. Либо тебе, либо ей суждено пострадать от его рук. Будьте осторожны. Минги отодвинулся еще дальше. Испугался. Мда. Чонхо посмотрел на Уёна своими душераздирающими и залитыми слезами глазами, снова протягивая руки. Уён тоже начинал плакать, понимая все. После брачной ночи невеста, а теперь уже и жена Минги, появилась утром с шрамами на лице. Все начали суетиться, прикладывая настойки, успокаивая госпожу. Но лишь Уён знал. Вчера ночью душа Чонхо, совершившая свою месть, рассеялась и покинула пределы этого мира.