О любви, о войне

Неизвестно, сколько времени прошло с тех пор, как он подъехал к чужому дому. Его голова то наклонялась, то поднималась; пальцы не переставали беспокойно постукивать по рулю и теребить ткань коричневого галстука; волнение по непонятным причинам никак не унималось. Людвиг глубоко вздохнул и, взглянув в зеркало заднего вида, пригладил ладонью волосы, приводя их в порядок, а после открыл дверцу и вышел из автомобиля. Виргинские дубы встретили его шелестом листвы, тронутой желтизной и багрянцем; лёгкий прохладный ветер выбил несколько прядей из его безупречной причёски, шаловливо залез невидимыми руками под его блейзер, что помогло немного остудить пыл. Германия оказался на крыльце не более чем за минуту, но по ощущениям преодоление небольшого расстояния до входной двери заняло намного больше времени; возникло такое чувство, будто он только что поучаствовал в замедленной съёмке. Неважно, главное — он здесь и сейчас. Его рука потянулась к дверному звонку, после чего указательный палец нажал на кнопку. Ни через пять, ни через сорок секунд дверь не отворилась. Людвиг нажал снова — на сей раз с явной настойчивостью и открытым посылом: он никуда не уйдёт. Звонок длился тридцать пять секунд. Он считал. К счастью, ему не придётся снова нажимать на кнопку. Его действие не осталось без ответа. Дверь не открылась, зато на смартфон пришло сообщение. Оно гласило: «Заходи, дверь открыта. Я в ванной» Он накрывает ладонью ручку и тянет вниз с целью проверить достоверность сообщения. Проверка быстро проходит, и белая дверь поддаётся. Людвиг переступает порог, затем тихо закрывает её за собой. Полумрак окутывает его, и он теряется в нём, очертания его тела сливаются с тенями, но Германия чувствует лишь умиротворение. В стенах дома господствует тишина. Но Германия, обдумав значение последнего слова и сочтя его неподходящим для описания атмосферы в доме, мигом исправляется: отметает его в сторону, вышвыривает в самые дальние закуолки его бесконечного разума. «Тишину» заменяет «покой». И он отдаётся всецело покою. Тени с каждым шагом отрываются от его тела и, когда он выходит навстречу свету, льющемуся из окон, рассеиваются окончательно. Осень в Вирджинии была поистине прекрасная — золотая пора в самом разгаре. В Германии к середине осени не налюбуешься наряженными в золото деревьями, они к тому времени стоят до сих пор зелёные. Из окон в обрамлении штор льётся много света на гостиную; в ней почти вся мебель выполнена в красных и оранжевых тонах. Диван, кресла, оттоманки, светильники, картины, камины — по воспоминаниям Людвига, ничего из перечисленного не подверглось каким-либо изменениям. Альфред оставил всё, как есть; возможно, он пока не намеревался расставаться с прошлым, связанным с ним. Германия, пройдя ещё немного, остановился перед дверью в ванную и прислушался: ничего не слышно. Он поднял было руку с намерением постучаться, но тут же опустил её, не желая нарушать покой обшитых панелями стен и тревожить другого. Людвиг тихонько подтолкнул дверь и увидел следующее: облицованная мрамором ванная, золоченый кран, инкрустированные драгоценными камнями подсвечники без свечей — посреди всей этой роскоши минувших столетий купался Альфред, откинув голову. Словно почувствовав чужое присутствие, он приоткрыл глаза и лениво взглянул на него из-под опущенных ресниц, затем разомкнул свои губы. — Прикури мне одну сигарету. Движения у него были какие-то замедленные и вялые, а взгляд — расфокусированный. На ум приходила одна мысль, и Людвиг, недолго думая, озвучил её вслух: — Ты что, под кайфом? Альфред в ответ вздохнул, снова прикрывая веки. Из-под поверхности воды выглядывает его колено — взгляд Людвига невольно цепляется за него, — потом скрывается, он поудобнее устраивается, кладёт руки на бортики и жестом подзывает его к себе, говоря: — Не заставляй меня сомневаться в твоих умственных способностях. Германия подходит к ванне, берёт чужую руку в свои и присаживается на бортик. Он уставился на Америку в ожидании дальнейших слов. Ему не нужно пояснять что-либо, ибо Альфред понимает его сразу и выдаёт с выражением свойственного ему одному похуизма: — Слегка выпил. Людвиг уточняет у того: — Слегка? — его лицо искажено недоверием. — Ты пришёл читать мне нотации? — Нет, ты сам меня позвал. Забыл? Да и что за повод послужил распитию алкоголя? Америка смотрит на их руки какое-то время, затем переводит фокус на Людвига. Тот открыто встречает его взгляд, а после они вглядываются друг другу в глаза. Альфред, не разрывая зрительного контакта, говорит ему: — Я понял одну очень важную вещь. — И что это? Любопытство съедает Германию, но он никогда не будет настаивать на получении ответа, если другой откажется его давать. Однако Альфред вовсе не против его дать; он подзывает Людвига пальцами, подманивает к себе, обещает поделиться с ним тайной. Он так всегда делал, когда делился с ним слухами и сплетнями. Не то чтобы немца сильно волновали подробности личной жизни других стран. Говоря откровенно, по большому счёту ему было насрать на различные слухи, но он всегда находил время промыть косточки другим вместе с американцем. Это было довольно весело. Альфред притягивает Байльшмидта к себе за шею, опаляет его лицо дыханием и всматривается в глубину его ледяного взгляда. Германия каменеет, он заворожён и напуган одновременно, его берёт страх испортить этот хрупкий момент, поэтому он терпеливо выжидает, не смея отводить своих глаз с чужих, где тёмно-синий океан и лазурное небо слились воедино. — Я хочу, чтоб мы были больше, чем друзьями. Альфреда следовало поцеловать. Следовало прижаться к его губам своими, поймать его вздох ртом и вкусить, как спелую вишню. Ему следовало бы сделать это сразу, стоило ему услышать признание Америки, ибо необъяснимая тяга и желание разделить с ним один воздух переполняли Германию со времён окончания Холодной войны. Сколько воды утекло, сколько всего им пришлось пережить с начала этого конфликта. Противоречивые чувства к союзнику продолжали раздирать немца: и ненависть, и обида, и зависть, и непонимание… и влечение. В играх Америки с Россией, где они делили мир, Германия был обычной пешкой. Помнится, Людвиг однажды поделился своей мыслью с Альфредом, сказав, что для них отныне весь мир — шахматная доска. Тогда он усмехнулся и ответил немцу: «Раз так, то я безмерно рад иметь на своей стороне такую фигуру, как ты». «Что за фигура? — последовал вопрос от Германии». «Только одна фигура способна превратиться в королеву, — улыбнулся Джонс». С одной стороны, ему польстили слова Альфреда. В то же время Германия испытал что-то вроде разочарования. Ответ честный, открытый и недвусмысленный — вовсе не в духе Америки — дал ему точно понять, что не следует полагаться на чувства, как и, собственно, на самого союзника. Он для американца был инструментом для решения внешнеполитических задач — не более. Однако сейчас, ощущая на коже тёплое дыхание, готовое перекрыть его собственное, глядя в глаза, затуманенные дымкой желания, Людвиг чувствовал, что ещё немного — и он поддастся соблазну. А соблазн был велик. Сколько бессонных ночей он провёл, изнемогая от вожделения и ненависти? Порой он чувствовал себя тряпичной куклой в руках Америки, посмешищем, позором. Чувства его, надо сказать, не подводили: действительность отражала его мысли — он был низвергнут до уровня вассальных стран, никакой самостоятельности на международной арене не наблюдалось. Осознание своего положения разжигало смесь чувств, испытываемых к Америке. Их разделяло всего лишь одно мгновение; преодолев его, его жажда вмиг перестала бы его мучить. Однако Германию что-то останавливало. Он не был уверен, что его желание пройдёт и он удовлетворится поцелуем, поэтому застыл, решив ничего не предпринимать. Тем временем Альфред, который понятия не имел, о чем успел поразмыслить другой, решил взять инициативу в свои руки и поцеловал, притянув к себе ещё больше за шею. Людвиг остался неподвижен, однако его дыхание перехватило: он так долго фантазировал их секс, но и представить не мог, как приятен будет их поцелуй. Американец нежно обхватывал своими его губы, легонько прикусывал их, видимо, надеясь на то, что Германия откроет рот, и… Всё. Это был обычный поцелуй, однако немца от него уже вовсю повело: возбуждение ударило в голову, собралось теплом в паху. Недолог будет тот час, где они кувыркаются на кровати. Опомнившись, Людвиг надавил на плечи Альфреда и мягко отстранил от себя. Он сказал: — Мы должны остановиться. Америка взглянул на него с недоумением и спросил: — Что не так? Людвиг взъерошил свои волосы и не удержался от горького смеха, затем сказал: — Всё сложно. — И отвернулся. Какое-то мгновение ничего не происходит, снова воцаряется мертвенная тишина. Секундой позже раздаётся плеск воды, и мокрые руки Альфреда окольцовывают его туловище, отчего Германия раздражённо вздыхает, ибо на ткани его костюма образуются мокрые пятна. Однако костюм отходит на второй план, поскольку до него доносится: — Людвиг, посмотри на меня. Германия вздыхает, но какого-то чёрта слушается другого: его голова поворачивается направо, а его глаза видят всё такого же чертовски привлекательного Альфреда, с мокрыми волосами, блестящей кожей и совершенным телом, подобным телу древнегреческих богов. Не хватает кубка с вином и подноса с кушаньями, с ними тот завершит образ истинного эпикурейца и обольстителя. Америка дотрагивается его руки и говорит: — Ты хочешь меня, а я — тебя. В чём проблема? Почему мы должны останавливаться? Германия молчит, у него нет сил вытолкнуть из себя какие-либо слова оправдания; они отмирают сразу на языке — не озвученные, не произнесённые вслух. Вопреки холодному разуму, его пальцы любовно переплетаются с чужими, осторожно очерчивают изгиб каждой фаланги пальцев Альфреда, ведомые одним единственным чувством — желанием обладать. Германия отвечает: — Ты сейчас пьян, не понимаешь, что говоришь. Тебе лучше лечь отоспаться. — Я выпил, да, — отозвался Америка с долей горячности, сжав его ладонь, — я ведь признался сразу, как только ты появился. Но ты не можешь меня обвинять в безрассудстве, я прекрасно понимаю, что говорю. Также понимаю, что ты ко мне не безразличен. В точности, как и я. — Но ты почему-то решил сообщить мне об этом именно сейчас, — когда ты пьян. — Людвиг дёрнул уголками рта, горько усмехнувшись. — Я не знаю, на что ты рассчитывал, возможно, на секс? Даже если так, я не могу тебе дать этого. Ибо, проснувшись на следующее утро, ты, уже будучи трезвым, можешь пожалеть о случившемся. Признаю, я не безразличен к тебе, но рисковать нашей дружбой из-за секса на одну ночь — несусветная глупость. Я не идиот, ты знаешь. — Ты идиот, — пьяно улыбнулся Америка, — теперь я в этом точно убеждён. Но ладно, не буду с тобой спорить. Пойду спать, как ты и сказал. Но завтра ты от меня точно не отвертишься. Альфред встал, а Людвиг мигом отвернулся. Задержи он взгляд чуть подольше… Он прикрыл глаза с придыханием, отказываясь продолжать дальнейшую мысль, яростно вычёркивая её из головы. «Не смей даже думать об этом», — твёрдо сказал себе Германия, его взгляд сосредоточился на одной точке. Казалось бы, его невозмутимость ничто не сможет поколебить, и в тот момент, когда он допустил подобную мысль, на его плечи легли чужие руки, которые затем обвили его со спины; Альфред прижался к нему и задорно прошептал ему на ухо: — А теперь проводи меня до спальни. Кто знает, вдруг я упаду и головой приложусь? — и тут он прикусил мочку уха. Немец шумно втянул воздух, аж крылья носа затрепетали. Он итак был на пределе, держался из последних сил, чтобы не взять Джонса и не отодрать его как следует, а тому хоть бы хны. Хотя что с него взять, он ведь был пьян… — Может, ты отпустишь меня? А то как мы доберёмся до твоей спальни? — И то верно, — усмехнулся Америка и, обхватив Людвига одной рукой за талию, повёл к своей комнате. Немец сделал то же самое, обняв другого; нагота другого его уже не смущала. В действительности тем, кто привёл их в комнату, был Германия: нарушенная координация Джонса заставила европейца взять на себя ответственность и повести за собой. Как в «старые-добрые», когда Альфред танцевал чарльстон с немками, а под конец нажирался, как свинья. Они вместе упали на кровать. Разумеется, виной тому был Америка, он схватил Байльшмидта в охапку и увлёк в новый поцелуй, затем — в падение. Короткое и мягкое. Они долго целовались. Людвиг потерял счёт времени за поцелуями, он покрывал ими лицо ненасытного и столь же красивого Альфреда, который отвечал ему тем же и не стремился заполучить больше. Они кружили голову, эти сладкие на вкус поцелуи; задержись на немного чуть подольше в них, смакуя кислинку собственных губ, они бы непременно переступили черту и утонули в пучине похоти. Однако они прекратили, когда воздуха стало не хватать, и взглянули друг другу в глаза. Джонс, проведя большим пальцем по щеке Людвига, сказал: — Останься, пожалуйста. Ты останешься? Германия приподнялся на локте, накрыл его одеялом, наклонился к нему и поцеловал в лоб со словами: — Хорошо, я останусь. Альфред улыбнулся и обнял, уткнувшись носом в плечо. Через какое-то время он заснул. А Людвиг не переставал наблюдать за ним с мягкой в полуулыбкой, пока в конце концов также не забылся спокойным сном.