Эмо-Бимбо

Одинокие стены чужой квартиры давят. Чимин оглядывается брошенным котёнком и поджимает лапки. Мокрое полотенце спадает с головы на пол, а он всё так и стоит, уставившись на закрытую входную дверь. Юнги ушёл. Сегодня не будет вечера фильмов и они не заснут рядышком в тёплом уютном коконе из одеял и подушек, не будут обниматься и разговаривать о детках. Возможно, внимание Юнги сделало его слишком эгоистичным и балованным. Альфа ведь имеет право проводить время отдельно, без него, верно? Имеет. Быть с другими, уделять им время. Может быть, он уехал к какому-то своему другу, с которым он, Чимин, не знаком? Или у Тэхёна что-то стряслось. Но если бы что-то произошло, Тэхён рассказал бы и ему, правда? Омега поднимает с пола полотенце, вешает его на батарею и идёт на диван, на котором спит Юнги. Садится, поджимает под себя ноги и укрывается его одеялом. Включает телевизор. Какой-то новогодний фильм. Кажется, комедия. Чимин не всматривается, но краем уха слышит диалоги и отстранённо посмеивается. — Кэвин! Кричит актёр. Крошка обнимает колени и укладывает на них голову. Большая грудь немного мешает, но Чимин вспоминает, как Юнги иногда во сне укладывался на неё и тихо сопел. В другое время он так не делает (он вообще ничего больше, кроме объятий и поглаживаний, ему не даёт), но Чимин думает, что был бы не против, если бы альфа ложился чаще. Это ведь уютно и удобно — прямо как ему лежать у него на бёдрах. Очень сближает, очень приятно. Да и это ведь Юнги: он родной и самый особенный. Подушка, лежащая сбоку, привлекает внимание. На ней спит Юнги. Чимин вдруг ощутил фантомный запах его волос: свежий, душистый и немного сладковатый, тёплый. Его кожи после сна, когда он снова просыпается раньше и готовит им завтрак в растянутой чёрной футболке и широких штанах. Мускусный, нежный, немного сливочный и смешанный с его собственным. Или как он пахнет после душа, когда выходит в своей тёмной растянутой пижаме и трёт длинные чёрные волосы полотенцем. Свежий, фруктовый и приятный. Такой, которым надышаться трудно. — Юнги. Чимин всегда вертелся рядышком, когда альфа выходил вечером распаренный и расслабленный горячей водой, чтобы залезть к нему на диван или затащить к себе, чтобы снова спать вместе. — М-м, — он всегда становится ленивым и нерасторопным, немного сонным после душа, как кот. Чимин вспоминает, как тащил его, зевающего, за руку в спальню, укладывал, словно щеночка, накрывал одеялом и залазил следом, удобно сворачиваясь в крепких объятиях. Альфа всегда держал их для него раскрытыми, даже если был кошмарно уставший и сонный. Подрагивающие пальчики зачёсывают блондинистую прядку за ухо, и Чимин невидящими, застывшими глазами пялится в яркий экран плазмы. В них играют разноцветные блики. Юнги… самый лучший. Самый заботливый, самый милый, самый учтивый и добрый альфа во всём мире. Он всегда укрывает его по ночам, когда заходит проверить, всё ли у него хорошо, и целует в лобик, думая, что он спит и ничего не чувствует. Моет тарелочки и готовит, помогает ему убирать и оценивает все-все вещички, которые он ему показывает. Ходит по магазинчикам, носит пакеты. Поддерживает и много-много обнимает. Чимин любит Юнги очень сильно. Юнги для него… друг? Наверное. Они называют друг друга друзьями и общаются, как друзья. Ведут себя так. Но иногда ему хочется… чего-то странного. Хочется… обниматься дольше, быть ближе, касаться там, где, как сказал сам Юнги, друзья не должны касаться друг друга. — Детка, я знаю, какой ты любвеобильный, но пожалуйста, убери оттуда руки, — чужое дыхание сбилось и потяжелело, стоило ему снова просунуть ладошки под резинку чёрных широких штанов и сжать альфью попу. Она у Юнги очень милая. А ещё он не носит бельё, грязный альфа. — Я грею ручки, — бубнит. — Это необязательно делать у меня в штанах, Чимин, — вздыхает, — и на моей заднице. — Ты на моей можешь тоже погреть, — сладко улыбается и укладывает голову на крепкое плечо. Широкая грудь на такое лишь тяжко вздымалась, и Юнги сводил брови на переносице, продолжая нарезать овощи на салат. — Друзья так не делают, — его голос всегда звучит в такие моменты напряжённо, хмуро. Он не перестаёт кусать свои и без того покусанные губы, пока он, Чимин, его не останавливает, накрывая рот маленькой ладошкой. Юнги на неё отвлекается и, вздохнув, убирает клыки, невесомо дотронувшись к пухлым пальчикам в сухом поцелуе. — Спасибо. Но Чимину хочется это делать. Касаться. Хочется отвлекать альфу от терзания губ не ладошкой, а собственными губами. Хочется зацеловать их, а после намазать мазью. — Ты мажешь мне губы? — альфа моргает сонным котёнком, растёкшись по дивану. Без макияжа, браслетов и страшной чёрной одежды, с растрёпанными чёрными волосами. Просто влажный после душа, в тёмной новогодней пижаме с маленькими ёлочками на штанах и смешных носках с Гринчем. Распаренный и розовощёкий. — Да, — Чимин не замечает, как кусает собственные, пока нависает над ним и водит пальчиком, вымазанным мазью, по сухой коже, — нужно, чтобы заживали. — М-м, — хрипло мычит. От этого звука по затылку бегут мурашки. — Как скажешь. Юнги прикрыл глаза, всецело доверяя ему, и тихо засопел. Чимин смотрит и чувствует, как тепло и нежность растекаются по всем внутренностям и затапливают горячей карамелью, капая с трепетно задрожавшего сердца куда-то вниз. Такой домашний и уютный, милый, уставший, трогательный перед ним, хороший. Хочется погладить по голове, уложить себе на грудь и обнимать, чесать спину и слушать тихое довольное урчание. — Не печёт? — негромко. — М-м, — отрицательно мычит. — Тебя укрыть? — аккуратно втирает мазь в пострадавшую кожу и поправляет спавшую с плеча бретельку розовой маечки. И неожиданно ощущает невыносимый зуд, прошивший всё тело насквозь. Настойчивый, безумно навязчивый, обрушившийся лавиной на голову. Нервно задрожавшие глаза впиваются в чужие губы. Они у Юнги немного пухлые и аккуратные, светло-розовые. Чуть приоткрытые, чтобы ему было удобно мазать, и всегда мягкие на вид, хоть и потрескавшиеся. Чимин представляет, как привлекательно они опухнут после того, как он его зацелует. Оседлает, схватит за щёки и притянет к себе прямо сейчас, в гостиной его квартиры. Поморщится от вкуса мази, но всё равно прижмётся так близко, как только сможет, и вплетёт пальчики в длинные чёрные волосы. Они потрахаются после этого. Чёрт, они сделают это. Он заправит его спальные штаны под полные яйца, а сам скинет шортики и насадится сверху. Придавит Юнги большой грудью к спинке дивана и, взявшись за неё для опоры, объездит так хорошо, что он расплачется, запечатывая его дырочку узлом и кончая. Дыхание предательски сбивается и учащается. Чимин незаметно ёрзает на месте, поджимает губы и сжимает бёдра, и зачесывает светлый локон за ушко. Он просто глупая похотливая блондинка, влюбившаяся в своего лучшего друга. Влюби..? — Да, — устало бормочет Юнги, не шевельнувшись. — Спокойной ночи, крошка. Чимин прикусывает язык и жмурится. Нет, это неправда. Они с Юнги лучшие друзья, это неправильно — альфа сам так говорит. Он просто… любит его, но как друга. Как хорошего человека, хорошего альфу. Голые ступни касаются холодного пола, и это отрезвляет. Но ненадолго, ведь Чимин… — Сладких снов, — наклоняется, чтобы накрыть альфу, и мягко целует в щёку. Юнги сонно улыбается ему, а он не знает куда себя деть, поэтому просто сбегает. От этих воспоминаний тело прошибает током. Юнги. Одного этого имени хватает, чтобы он расплылся в нежной улыбке и потёрся щёчками о колени. Поцеловать Юнги… Чимин поднимает голову и прикусывает губу, почувствовав тепло в животе. Он хочет поцеловать Юнги. Хочет поцеловать Юнги. Очень сильно. Хочет поцеловать Юнги. Поцеловать. От одного слова по спине бегут блаженные мурашки. Он так давно не целовался. А если сделать это с Юнги. Его Юнги. Но куда он мог уйти так поздно? Крошка хмурится, накидывая плед на плечи, и уютно укладывается на диванчике, свернувшись в клубочек. Он ведь скоро будет, правда? Юнги ведь захочет его поцеловать тоже? Пушистый плед, пропитанный ароматом альфы, согревает. Чимин ворочается под ним и предвкушённо дёргает ножками, пытаясь сосредоточиться на фильме. Альфа сказал, что скоро будет. Он подождёт.

***

Он… не смог. То есть нет, почти смог, но. — Чёрт, ты такой красивый, Юнги, — кожаная куртка падает на пол, чужая ножка отпихивает её в сторону. Языки громко, влажно сплетаются. Юнги хмурится, сжимая стройные бёдра запрыгнувшего на него омеги, и проходит внутрь чужой квартиры. Худое тело в руках спустя столько времени рядом с упругим и мягким в определённых местах Чимином, кажется чем-то инородным и непривычно маленьким. Это не плохо, просто… непривычно. Он садится вместе с ним на кровать, сминает аккуратную попку, полностью умещающуюся в ладонях, и неосознанно ищет больше пространства для действий. Задница Чимина для него всегда была запретным местом на теле омеги, как и грудь, но с её мягкостью он знаком. Когда крошка садится ему на колени, вдавливая в диван своим весом, и довольно хихикает с того, как полностью занимает его худые бёдра. Или когда снова балуется и вылазит ему на торс, чтобы привлечь внимание или разбудить. Словно котёнок. Ему тогда приходится снимать его насильно, через недовольное мычание и хныки. — Не-ет, Юнги, мне так удобно, — возится верхом на нём, пока широкие ладони сжимают мягкие бёдра, намереваясь снять его. — Ты не можешь со мной так поступить. — Мини, дай вздохнуть спокойно с утра, — кряхтит, посмеиваясь, и оставляет пышные бёдра в покое, принимаясь поглаживать их. — Не будь капризным, крошка. — Но я хочу посидеть на тебе, — раскачивается, словно нуждающийся котёнок (Юнги очень часто ассоциирует Чимина именно с ним, разве можно иначе?), пока длинные наращенные ноготки пробираются под футболку, задирают её по самую шею и царапают голую бледную грудь. — Ты мне нр-равишься, хозяин, — мурлычет, издав хриплый смешок. — Можно посидеть на тебе, погреть лапки? Омега, имя которого он отчаянно пытался запомнить, но оно стёрлось из памяти, развязно ездит попкой по его ширинке. Тонкие пальчики вплетаются в волосы и тянут голову назад, Юнги с хрипом позволяет ему это, а сам не может выбросить из головы другие руки, другие бёдра, другой запах, другое лицо. Мальчишка выцеловывает его шею, прикусывает клычками кадык, а он прокручивает в голове продолжение ситуации, произошедшей не так давно. Чимин… снова вёл себя слишком игриво, пересекая эту слабую, но всё ещё существующую на его убеждениях и принципах черту, которую он не хочет (боится) пересекать. Но крошка всегда подходит к ней так близко, смотрит ему, стоящему по ту сторону, с очаровательным вызовом в глаза, вертит попкой, и как только он сжимает кулаки, стискивает челюсти до туго играющих желваков и предупреждающе сужает чёрные глаза, — с хихиканьем убегает, вильнув пушистым хвостиком. Вот такой он, блять, невыносимый порой. Вот настолько испытывает его своими играми. А самое уничтожающее, самое тяжёлое для него во всех этих ситуациях не терпеть, а сгорать от неопределённости. Действительно ли Чимин просто играется? Действительно ли это просто его характер, повадки? — Или хочешь, чтобы я погрел кое-что тебе? — пухлые тёплые пальчики накрывают тёмные бусины его выставленных напоказ сосков. И растирают так бесстыдно, что он впервые потерял дар речи, беззащитно заломив брови и учащённо задышав. Замыленный тёмный взгляд голодно скользит по его груди, заставив сладко поджаться живот и покраснеть уши. Блять. — Мне так нравится твоя татуировка, — стискивает плоскую грудь, словно омежью, и трётся щёчкой о собственное плечико, плавно проезжаясь по напряжённому торсу, — такая сексуальная. Тебе, наверное, было так приятно, когда сюда заходили? Обводит большими пальцами тёмные небольшие ареолы, которые едва затрагивают тонкие линии тату. Юнги дрожит. Рот немо приоткрывается, он комкает простынь и прикрывает глаза, тяжело дыша сквозь зубы, словно застенчивая сучка в первый раз с самым популярным парнем в университете. Меж бровей образовывается томная складка, пока сам альфа боится сделать лишнее движение, чтобы только Чимин не почувствовал, как его утреннее напряжение превращается в настоящую проблему. Член крепнет так быстро, что едва удаётся сдержать жалкий плаксивый скулёж, полный стыда. Он такой слабый и нуждающийся перед Чимином. И это неправильно. — Чимин, п-прекрати, — шипит сквозь зубы, плотно жмурясь, чтобы прийти в себя. Хотя это нужно не только ему. — Ты не можешь так со мной поступать. — Но мне просто нравится твоя татуировка, — невинно хлопает глазами и опускается, касаясь носиком чернильных узоров и пуская мурашки по коже. Юнги хочется выть от очередного горячего импульса, ударившего в пах. — Я просто котёнок, — и трётся щёчками, ластится, — котятам нравится быть рядом с хозяином. Или мне нужно для тебя надеть хвостик и ушки, чтобы ты поверил? На мгновение картинка испаряется и перед глазами снова освещённый бледным светом потолок чужой квартиры. Глаза фокусируются, язык скользит по сухим губам, и Юнги опускает голову, встречаясь взглядами с успевшим устроиться меж его бёдер омегой. Они немного выпили, но из-за возбуждения чужие зрачки широкие и голодные. Юнги снова скользит языком меж всё таких же сухих губ, чувствуя потресканную кожицу, и неуверенно раздвигает худые бёдра шире. Наблюдает, как мальчишка игриво рычит и, клацнув зубками у его ширинки, прикусывает металлический язычок и ловко тянет вниз, вжикнув молнией. Чёрные, непривычно холодные для ситуации глаза альфы скользят по нему: растрёпанные тёмные волосы с фиолетовыми прядями, касающиеся плеч, растёртый смоки, полностью чёрная одежда и короткая клетчатая юбка с цепью, чёрные короткие ногти, прямо как у него. Юнги накрывает широкой ладонью тёмную макушку и внутри недовольно морщит нос, почувствовав вместо привычной мягкости слипшиеся от лака цветные пряди. Раньше ему было плевать на это — все малышки его формата фиксируют растрёпанные волосы с помощью лака, он сам так иногда делает. Но сейчас он требовательный. С какого-то хуя. Будто Чимин ему лично сосал, а он по голове его гладил. Но он… всё равно гладил. Даже если и без этого. Гладил и привык так сильно, что теперь не может перестать сравнивать даже, блять, мягкость волос. У Чимина они длинные и золотые, как у тех принцесс из мультиков. Мягкие, хоть и суховатые на концах из-за осветления, но всё равно безумно ухоженные и блестящие. Пахнут приятно его дорогим шампунем (он, когда оплачивал новый вместе с маской и кондиционером, слегка поседел от цен) и какой-то брызгалкой, которую тот наносит на длину. Чимин такой непривычный для него. Он даже представить не может, как они могли бы что-то… делать вместе. Из мыслей вытягивает длинный влажный язык, вылизывающий низ живота. Юнги опускает глаза и смотрит сквозь опущенные веки, как расправившийся с его штанами омега держится за резинку боксеров и смотрит на него снизу вверх. Когда пальцы спускают их, Йоко (кажется, его так зовут, точно) хрипло посмеивается и, приподняв мягкий член, вжимается носиком в яйца и шумно дышит. Все эмо-сучки такие шлюхи на самом деле. Дерзкие и строптивые, вечно выёбываются и рычат, а потом, когда пообещаешь их хорошенько выебать, послушно лезут под яйца и вылизывают их. Юнги никогда рядом с ними не чувствует себя уязвимо, потому что знает, что сможет удовлетворить каждого. Взять так, как им нравится больше всего: в жопу или киску, намотав на кулак волосы или перехватив предплечьем шею, чтобы начали визжать как сучки, до тарабанящей о стену кровати. Но рядом с Чимином… Чимин — милая, ласковая крошка. Очаровательный пушистый комок, но иногда… чёрт. Иногда он чувствует себя рядом с ним застенчивым школьником, которого домогается сладкая пышная мамочка. Это странно. Юнги прикусывает нижнюю губу и снова краснеет, как он это делает всегда, когда Чимин трогает его. Уши и шея теплеют, а член призывно дёргается от одних только мыслей о Чимине в таком смысле. Какая он пухлая, сладкая крошка и как мог бы с удовольствием согласиться на такую игру с милой улыбкой на пухлых губах. О чём он только думает. Низ живота сводит таким сильным возбуждением, что Юнги прикрывает рот ладонью, заглушая постыдный слабый звук, который альфы не должны издавать. Твердеющий член вздрагивает в очередной раз в чужой ладошке, и омега снизу довольно урчит, принимая на свой счёт. Скользит языком вверх по стволу, обводит венки и обхватывает губами головку, плотно всасывая. Юнги хрипло стонет, но на этот раз действительно благодаря ему и его узкому горячему рту. — Молодец, — скупо хвалит, но чувствует, как в желудке всё неприятно перевернулось и запекло, будто он делает что-то неправильное прямо сейчас. — Кончишь мне на лицо? — сощуривается и шлёпает головкой себе по языку. Юнги ничего не отвечает и, сжав залаченные волосы на макушке, насаживает болтливый рот до самого корня, проталкивая член в узкое горло. — Блять, — блаженно стонет, но ощущение грязи не перестаёт его преследовать. Раздражённый рык вырывается из груди, он дёргает головой и прикрывает глаза, закинув голову к потолку. Он просто хорошо проводит время. Просто расслабляется, как и всегда. Просто, блять, собирается трахнуть хорошенького мальчика. Так почему тогда..! Валяющийся рядом телефон завибрировал. Юнги, приоткрыв глаз, кинул взгляд в его сторону. «Крошка». Затылок пронзило тысячью ледяных игл. Спину обдало кипятком, конечности закоченели. Чимин. Юнги сам не понял, как потянулся к мобильнику, взял в руку и принял вызов. — Мини, — хрипло. — Юнги, а когда ты будешь дома? — нежный мяукающий голос звучит сонно. Ну конечно: сейчас почти два утра. Он всё это время не спал или только проснулся? Чёрт, он ведь сказал, что будет скоро, значит Чимин ждал его. Омега, старательно отсасывающий ему, заинтересованно вскинул глаза и сощурился. — Ты не спал? — обеспокоенно. Мини, сладкий комочек тепла. Юнги сжимает телефон. — Я тебя жду, — тянет носиком. — Я хотел с тобой ц… — Юнги, тебе нравится? Альфа сначала не понимает, что стряслось. Чимин замолкает, он сталкивается с чужими блядскими глазами и резко осознаёт, что только что произошло. — Д-детка, я... Почему-то сразу начинает оправдываться, будто Чимин действительно должен понять ситуацию правильно. Будто её можно объяснить как-то иначе, помимо того, чем она является на самом деле. Будто он не добровольно отправился ночью в клуб, выпил пару шотов и подцепил другого омегу. Блять, другого омегу. И почему он "другой"? Он просто омега. Просто свободный омега, такой же, как и он, который имеет право немного повеселиться. И он тоже... имеет. У него ведь нет никого, поэтому он не совершает ошибку, правда? Ему просто нужно спустить пар, да. С ним живёт и делит кровать самый сексуальный омега в его жизни, который иногда заставляет знатно понервничать, поэтому ему это нужно, необходимо. Они с Чимином просто друзья, он не имеет права его касаться. Но почему тогда, чёрт возьми, он чувствует себя таким уродом? — Юнги, с кем ты там? — расстроенный омежий голос отзывается ноющей болью в груди. Юнги сводит брови у переносицы и забывает, как разговаривать. В ответ на его молчание крошка продолжает: — Тебя не ждать? Мы не будем целоваться? Маленький, полный боли хнык срывается с губ Чимина. Он слабо всхлипывает, сонный и разочарованный, и тянет носиком. — Ладно, я пойду с-спать, — хнычет. — Хорошо вам провести время, Юнги. Омега сбрасывает. Короткие гудки впиваются в уши. Ещё несколько мгновений Юнги сидит абсолютно неподвижно, вперившись взглядом в противоположную стену. — Что... Что? — доходит с опозданием. Целоваться? Что Чимин имеет в виду? Он ждал его, чтобы поцеловать? Но почему? Они ведь просто друзья. "Чимин хотел ему признаться?"— несмелым шёпотом догадывается подсознание. И так неожиданно, что Юнги вскакивает и принимается собираться. И не так из-за последней фразы, как из-за того, что он не хочет, чтобы Мини грустил. Из-за того, что чувствует себя неправильно здесь. Из-за того, что Чимин для него... Чимин... — Ну и чё это? — кривится всё так же сидящий на полу Йоко. — Серьёзно сваливаешь? Наблюдает, как он скачет на одной ноге, натягивая джинсы и застёгивая ремень, и закатывает глаза. — Какой ты ебанат, Юнги. Удали, блять, мой номер. — Хорошо. И кидает вдогонку: — Изменяешь своей сучке, а теперь бежишь к ней извиняться? — злится. — Расскажи ей, как обещал заставить меня обоссаться на своём узле, гандон! Подрагивающие пальцы с содранным чёрным лаком в спешке шнуруют ботинки, Юнги хватает кожанку с пола и, быстро попрощавшись, выбегает из чужой квартиры. Старается тихо пробежать ступеньки, пока сердце выпрыгивает из груди, клокочет в глотке, а ноги подгибаются от осознания того, что Чимин... что они могут... Ночной зимний воздух жёсткий и режет щёки. Он немного отрезвляет, но искрящееся счастье в груди погасить неспособен, поэтому Юнги скачет к своему Мустангу, продавливая Нью Роками хрустящий снег. Ощущение того, что он крупно проебался, отошло на второй план, но всё равно не прекращает грызть желудок, и он крупно вздрагивает, запрыгивая в ледяной салон и захлопывая дверь. Нужно было просто... поговорить с Чимином. Объяснить, что ему трудно из-за того, что тот ему нравится. Или хотя бы попытаться намекнуть, чтобы не спугнуть омегу, если что. Он ведь нравится ему. Нравится, нравится, нравится. Очаровательный, нежный, ласковый, сладкий и тёплый. Его невозможно не любить. Да у него не было и шанса перед ним! — Давай, блять, заводись... — рычит, проворачивая ключ зажигания. И как же, блять, не вовремя ебучая тачка перестала заводиться. — Ну же... Мустанг пыхтит с глухим уставшим рычанием и глохнет. Юнги пытается снова, проклиная свой сраный поступок и сраное корыто, на котором ездит, и он снова рычит и сразу же глохнет. В салоне холодно. Не так, как на улице, но холодно. — Чёрт, чёрт, чёрт, — бьёт по рулю. На заднем сиденье недавно появился мягкий розовый плед, который притащил сюда Чимин, как только на улице похолодало. Он любит в него кутаться, подгибать под себя ножки и, удобно свернувшись, засыпать. Обычно он это делает после учёбы, когда слишком устаёт и хочет немного отдохнуть. Ему в такие моменты приходится или подольше поездить по городу под тихий плейлист омеги, или же ехать домой как можно быстрее — в зависимости от того, чего захочет Чимин. Чаще всего это покататься подольше, потому что ему, как котёнку, нравится спать в самых неудобных местах, свернувшись в калачик. Этот плед его и спасает. Тёплая пушистая материя пропахла манго и ароматом волос Чимина. С губ срывается тяжёлый вздох, и Юнги зарывается в него по самый нос, застывая в таком положении на несколько минут, чтобы согреться. Время бежит предательски быстро — уже два. Два, от него несет водкой и запахом другого омеги, и он едет к своей крошке, чтобы признаться в любви и сказать, что он неправильно всё понял. Юнги тяжко вздыхает и бьётся затылком о кожаный подголовник, прикрывая глаза. Клубни пара выходят из ноздрей и медленно растворяются в холодном салоне. Какой же он еблан. Немного согревшись, альфа пробует снова. Снова и снова. Рычит, бьёт по рулю, но не прекращает пытаться. До того момента, пока не стукает полтретьего, а Мустанг с натугой наконец-то заводится, бодро рыкнув.

***

В три он дома. — С-сука, — шипит, пытаясь тихо закрыть дверь и так же тихо раздеться, пройти в квартиру и побежать в душ, прихватив пижаму. Нужно смыть всё это дерьмо. Избавиться и выкинуть из головы. Вычеркнуть из их альбома эту ошибку. В душе он... немного пытается снять напряжение. Нужно было так сделать изначально, блять. Подрочить, а потом поговорить и хотя бы намекнуть Чимину на то, как именно он к нему относится, а не брить, как ужаленный, яйца и валить в клуб. — Ч-чёрт... Сжимает кулак, рвано двигая кистью, и сбито дышит. Под прикрытыми веками отпечатался лишь один образ — широко раздвинувший ножки у него на кровати Чимин в их первую встречу. Он лишь мазнул взглядом по нему такому, но этого хватило, чтобы следующие четыре месяца жалко дрочить на это воспоминание. — Давай, Юнги, молочный коктейль в ротик, — Чимин вываливает длинный розовый язычок и смотрит снизу вверх, хлопая накладными ресничками. Юнги представляет это грязное дерьмо, как извращенец, и густо краснеет, дёргая головой. Блять, он больной. — Ну, не стесняйся, альфа, — такое родное сладкое хихиканье звучит в ушах. Чимин обхватывает ладошками свою большую тяжёлую грудь и сплющивает, приподнимая. — Хочешь, я помогу тебе? — смущённо. — Ты так давно на них смотришь. В груди нагревается тяжёлый рык. Юнги прикусывает удлинившимися клыками нижнюю губу, заламывает брови и туго додрачивает, спуская на холодную плитку позорно быстро. Но это помогает. Плечи облегчённо опускаются, голова проясняется и приятно пустеет. Хорошо. Он уверен, что намного лучше, чем если бы он остался у того омеги и попытался сделать вид, что всё в порядке, лишь бы потрахаться, как животное. Его крошка важнее. Тапочки тихо шаркают по паркету, пока он трёт влажные волосы полотенцем и проходит в гостиную. На диване сбит ворох из одеял и подушек. В груди теплеет, а нутро затрепетало в таком искреннем, абсолютном счастье, что альфа, как мальчишка, сладко съёжился и вздрогнул, глупо улыбаясь. Юнги аккуратно подходит ближе, чтобы не разбудить крошку, и наклоняется, чтобы... На диване никого нет. Сердце неприятно ухает. Альфа, опешив, хмурится, но сразу же понимает, что Чимин, скорее всего, пошёл к себе. На кровати ведь намного удобнее, да и она больше, теплее. Да, комната, точно. Улыбка на губах подрагивает, когда он спешит в спальню, и неприятно, болезненно слазит с лица, когда он даже сквозь тьму видит, что и на кровати крошки нет. Одеяло одиноко заправлено, подушки аккуратно нетронуто сложены и взбиты. Юнги бросается к шкафу и выдыхает, когда обнаруживает, что все вещи омеги на месте. В ванной тоже обилие баночек никуда не исчезло. Значит, Чимин не ушёл от него. Кнопка на настольной лампе тихо клацает, он присаживается на кровать и достаёт телефон из кармана. Яркий экран слепит, но Юнги не обращает внимания и набирает Тэхёна. Это одна из надёжных версий, куда мог пойти омега. Его хороший, маленький. Гудки для него длятся долго, но прозвучало не больше четырёх. — Ты вообще ёбнулся? Время видел? — помято хрипит Тэхён. — Чимин у тебя? — сразу к делу. Влажные ладони стискивают мобильник в надежде, что он окажется у омег. Ну это ведь логично? Ушёл к подружкам, чтобы побыть в комфорте омежьей компании, почувствовать поддержку. — Чё? С чего вдруг, — продолжает шептать. На том фоне слышится бормотание Хосока, но омега успокаивает его и говорит спать дальше. — Что у вас уже произошло? Сердце снова больно сжимается. Желудок неприятно заныл. — Потом расскажу, — мямлит сухим ртом и сбрасывает. Вторая самая логичная идея, которая, на самом деле, должна была быть первой, — позвонить самому Чимину. Дрожащие пальцы быстро находят нужный номер, Юнги сглатывает и молится, чтобы он его не заблокировал. Но нет, гудки спокойно идут. Первый. Второй. Сердце бьётся о грудину так сильно, что это почти оглушает. Третий. Четвертый. Юнги прикрывает глаза и мысленно умоляет взять трубку. Вдруг что-то произошло? Вдруг крошка потерялся и где-то мёрзнет? Вдруг плохо оделся? Вдруг поскользнулся и упал? Вдруг... ушёл далеко и не знает, как вернуться? Пятый. — Да. Смутно знакомый густой, низкий голос. Юнги не чувствует, как широко раскрываются его глаза. Намджун. Это Намджун. Это. Мать его. Намджун. — Где Чимин, — едва волочит языком. И даже не хочет думать о том, что... Блять. Но он, наверное, заслужил. Это осознание отвратительно горчит на языке. — А, Юнги. Смотри, — издаёт хриплый смешок и знает, что у того нет выбора. Поэтому включает камеру и наводит на маленький укрытый комочек, свернувшийся у него на кровати. Длинные блондинистые локоны, надутые пухлые губы и подрагивающие ресницы. Намджун слышит тихое рычание в динамике и усмехается. — Ты уже приехал, что ли? Я думал, ты с той крошкой надолго. Видел вас вдвоём и сразу понял, что кое-кому нужна будет моя помощь. Правда, Мини, — ласково поглаживает голое бархатное плечико. Юнги стискивает челюсти, жадно впившись взглядом в картинку на экране. И слышит тихое сонное урчание Чимина и его копошения под одеяльцем, неразборчивое маленькое мычание. Его крошка, его мальчик. Да как же так... — Чими..! — Доброй ночи, Юнги, — довольно тянет и резко сбрасывает. Сейчас ещё Чимина разбудит. Идиот. Альфа усмехается, когда телефон снова вибрирует у него в руке. — Юнги..? — слабо мяукает сквозь сон омега, заламывая бровки. Намджун кидает чужой номер в чёрный список и наклоняется, целуя мягкую расплющенную щёчку. — Спи, детка. Поглаживает светлую головку и, подтянув одеяло, отходит к окну, облокачиваясь о подоконник. За стеклом ночной заснеженный Сеул, не прекращающий сиять ни на минуту. Красиво. Намджун переводит взгляд на сопящего на кровати Чимина и улыбается. Ещё красивее. Юнги набирает снова, но вызов сразу же сбрасывается с короткими обрывистыми гудками. Дрожащими пальцами пытается вновь, нервно терзая клыками губы, но толку ноль. Он в блоке. — Чёрт! Телефон летит на пол, и альфа раздражённо рычит, пытаясь справиться с отвратительно ноющим зудом, бурлящим где-то глубоко в груди. Навязчивое "ты сам виноват" оглушает, с эхом отбивается от стен подсознания, разрушает. Юнги падает на постель и прикрывает лицо предплечьем. Он очень крупно проебался.