Неразрывные.

Каникулы тянулись медленно. Слишком медленно. Дни в Девоне были тихими и размеренными — снег падал, таял и снова падал, море шумело у скал, бабушка пекла пироги и рассказывала истории из молодости. Все было мирно. Уютно. Правильно. Но Астера чувствовала себя так, будто ее посадили в стеклянную банку и закрутили крышку. Ей было семнадцать. Вне стен Хогвартса колдовать запрещено до восемнадцати — дурацкое правило, которое она прежде никогда не замечала, а теперь ощущала как кандалы. Палочка лежала на тумбочке — бесполезная, немая. Иногда она брала ее в руки, просто чтобы подержать, и чувствовала, как внутри все сжимается от бессилия. Магия была рядом — теплая, знакомая, — но дотянуться до нее она не могла. Оставались только книги. Те, что она привезла с собой. Отцовские записи. И «Гербарий Медикум» — подарок, который она перечитывала каждый вечер, хотя не признавалась себе, что дело не в содержании. Дело в записке. В ровных буквах. В словах «ты лечишь». Она не колдовала. Но думала о магии постоянно. Повторяла выученные формулы — про себя, шепотом, как молитву. «Феррула Максима» — для глубоких ран. «Анестетикус Локалис» — для боли. «Сангвис Ревеларе» — чтобы увидеть скрытое. Древние руны. Цепочки заклинаний. Она знала их наизусть, но без практики это было как заучивать ноты без инструмента. Пусто. Бесполезно. — Ты опять бормочешь, — сказала бабушка однажды вечером, отрываясь от вязания. — Как заведенная. — Я не бормочу. Я повторяю. — Это одно и то же. — Марта поправила очки. — Что ты там учишь? — Руны. Целительство. Печать. — Опять Печать. — Бабушка вздохнула. — Ты когда-нибудь думаешь о чем-то другом? Астера не ответила. Она думала. Но не могла сказать об этом вслух. О том, как смотрел на нее Регулус в коридоре. О том, как его руки дрожали, когда он протягивал ей палочку. О том, как он назвал ее по имени — не «Картер», а просто, тихо, как будто пробовал на вкус. Она думала об этом. И не хотела думать. И поэтому думала еще больше. Каждый день был похож на предыдущий. Завтрак. Прогулка к морю — одна, в тишине. Обед. Книги. Ужин. Разговоры с бабушкой о пустяках — о соседях-магглах, о рецептах, о том, что отец слишком много работает. Вечером она садилась у окна и смотрела на снег. Левое запястье иногда теплело — слабо, как далекий отголосок, — и она замирала, прислушиваясь. Что он сейчас делает? Думает ли о ней? Или просто сидит в своем лондонском доме и готовится к тому, что уготовила ему семья? Она не знала. И это незнание было хуже всего. Несколько раз она доставала пергамент, чтобы написать ему. Но что писать? «Спасибо за книгу»? Это слишком мало. «Я скучаю»? Это слишком много. «Мне страшно за тебя»? Это правда, но как объяснить, почему? В итоге она сворачивала пергамент и убирала обратно. Бабуля учила ее вязать. Астера сопротивлялась — у нее не было терпения на петли и спицы, — но Марта настояла. Вечерами они сидели у камина, и Астера мучила шерсть, а бабушка рассказывала истории. — Твоя мать тоже не умела вязать, — говорила Марта. — Говорила, что это скучно. Но потом, когда ждала тебя, связала целое одеяло. Не знаю, как у нее получилось. Наверное, любовь помогла. — Любовь не помогает вязать, ба. — Помогает, если любишь того, для кого вяжешь. Астера замолкала и опускала глаза к спицам. Она не знала, для кого вяжет. Просто сидела и делала петли. И думала о серых глазах. Каждый вечер перед сном она открывала «Гербарий Медикум». Не для того, чтобы читать. Просто перелистывала страницы, вдыхала запах старых трав и вспоминала записку. «Ты лечишь». Он сказал это так, будто это было самое важное в ней. Не Печать. Не кровь. Не факультет. То, что она умеет лечить. И от этой мысли ей становилось теплее, чем от камина. Она не знала, что он сейчас переживает. Не знала о собрании 1 января. Не знала о словах «геноцид» и «полукровки». Не знала, что он дал себе клятву. Но что-то внутри нее — может быть, Печать, а может, просто сердце — чувствовало: ему тяжело. И она посылала ему тепло. Без слов. Без заклинаний. Просто думала о нем. Просто желала, чтобы он был в безопасности. И он чувствовал. Восьмое января. Утро в Девоне выдалось ясным и морозным. Солнце висело низко над горизонтом, окрашивая снег в золотисто-розовые тона. Море внизу было спокойным — серо-голубое зеркало, отражающее холодное небо. Астера спустилась на кухню раньше обычного. Бабушка уже хлопотала у плиты — запах свежих булочек и корицы плыл по дому, смешиваясь с ароматом хвои от рождественской ели, которую Марта все еще не хотела разбирать. — Доброе утро, милая. — Бабушка обернулась и улыбнулась. — Ты сегодня рано. — Не спалось. — Астера села за стол и потянулась за чайником. Она и правда плохо спала. Всю ночь ее мучили странные сны — обрывки, тени, чей-то шепот на непонятном языке. И еще это чувство в левом запястье. Не боль. Не жар. Просто... присутствие. Словно кто-то далеко-далеко тоже не спал и думал о ней. — Принесу почту, — сказала она, поднимаясь. — Почту еще не доставили. Рано. Но не успела она договорить, как в окно постучала сова. Крупная, пепельно-серая, с умными янтарными глазами. Она держала в клюве свежий номер «Ежедневного пророка» и нетерпеливо перебирала лапами по подоконнику. — О, все-таки доставили. — Астера открыла окно, впуская сову и морозный воздух. Сова бросила газету на стол, ухнула и тут же улетела — даже не дождалась обычного угощения. — Странно, — пробормотала Астера. — Обычно они ждут плату. А потом она опустила глаза на первую полосу. И мир замер. «ТЕМНЫЙ ЛОРД ВЕРНУЛСЯ» Заголовок кричал. Буквы были огромными, черными, жирными — такими, какие «Пророк» приберегал только для самых страшных новостей. Под заголовком — фотография. Она двигалась: высокий человек в темной мантии стоял на фоне пылающего здания. Его лицо было бледным, почти белым, а глаза — красными, как раскаленные угли. Он не улыбался. Он смотрел прямо в объектив — прямо на читателя, — и от этого взгляда по спине бежал холод. — Астера? — Бабушка обернулась от плиты. — Что там? Астера не ответила. Она читала. Строчки прыгали перед глазами, но она впитывала каждое слово, как губка. «Министерство магии подтвердило то, о чем многие боялись говорить вслух: Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся. После нескольких месяцев расследования, проведенного совместно с Отделом Тайн и Авроратом, получены неопровержимые доказательства того, что Темный Лорд не только жив, но и активно собирает сторонников по всему миру. Источники в Министерстве сообщают, что за последние недели зафиксированы многочисленные собрания Пожирателей смерти в разных уголках Европы. Министр магии призывает волшебное сообщество сохранять спокойствие, но подчеркивает: угроза реальна. Всем гражданам рекомендуется соблюдать бдительность, избегать перемещений в одиночку и немедленно сообщать о любой подозрительной активности». Дальше шли подробности. О нападениях на магглорожденных. О семьях, которые уже пропали без вести. О том, что Темный Лорд объявил курс на «очищение» магической крови. Что его цель — геноцид. Полукровки. Магглорожденные. Все, кто не чистокровный до седьмого колена. Чашка выпала из ее рук. Разбилась о каменный пол. Она даже не заметила. — Астера! — Бабушка бросилась к ней. — Что случилось?! Что в газете? Астера молча протянула ей номер. Марта взяла газету. Надела очки. Прочитала заголовок. И побледнела. Ее лицо — обычно такое румяное, живое — стало серым, как пепел в камине. Руки дрогнули. Газета зашелестела. — Господи, — прошептала она. — Господи, нет. Она опустилась на ближайший стул. Не села — именно опустилась, как будто ноги перестали держать. Ее глаза бегали по строчкам, и Астера видела, как губы бабушки беззвучно шевелятся, повторяя прочитанное. — Они говорят о геноциде, — произнесла Марта наконец. Голос был тихим, но твердым. — О чистоте крови. О том, что полукровки... — Я знаю, — перебила Астера. — Я прочитала. — Твоя мать... — Я знаю, ба. Повисла тишина. Только каша на плите тихо булькала да ветер за окном шевелил голые ветки яблонь. Марта смотрела на газету, но не читала — просто смотрела, как будто видела там что-то еще. Что-то из прошлого. — Когда-то, — медленно заговорила она, — давно, еще до твоего рождения... уже было такое. Другая война. Другой Темный Лорд — тот же самый. Тогда тоже говорили о чистоте крови. Тоже убивали. Тоже пропадали люди. Твоя мать была совсем молодой. Она боялась, но не пряталась. Она лечила. Всех. И чистокровных, и магглорожденных, и полукровок. Говорила: «Кровь у всех одного цвета. И боль у всех одинаковая». А потом она умерла. — Ты никогда не рассказывала... — Не хотела пугать. — Марта сняла очки и потерла переносицу. — Но теперь, видимо, придется. Ты должна знать, Астера. Ты — полукровка. Твоя лучшая подруга Ханна — магглорожденная. Твой друг Кай — его мать из магглов. Вы все в опасности. Вы все — мишени. Астера смотрела на бабушку. В ее голове проносились обрывки мыслей. Ханна. Кай. Отец. Мама. Печать. Регулус. Регулус. Его семья — чистокровная. Его мать — Блэк. Его кузина — Беллатриса Лестрейндж, правая рука Темного Лорда. Он сам... что он сам? Он спас ее. Прислал книгу. Он не похож на них. Но он там. В этом доме. С этими людьми. И она не знала, что с ним сейчас. — Ба, — сказала она, и голос прозвучал глухо. — Я хочу стать колдомедиком. Марта подняла голову: — Что? — Я хочу стать колдомедиком. Окончательно. Раньше я сомневалась. После маминой смерти... я думала, что не смогу. Что это слишком больно. Но теперь я знаю. Это мое. — Она прижала руку к груди. — Я чувствую. После той ночи на стадионе. После книги, которую мне прислали. Я могу лечить. Я хочу лечить. И сейчас — особенно сейчас — это нужно. Бабушка долго смотрела на нее. Потом ее глаза наполнились слезами — но она улыбнулась. Странной, горькой и гордой улыбкой одновременно. — Ты так похожа на нее, — прошептала она. — Твоя мать говорила почти те же слова. Почти в такое же время. Когда началась прошлая война, она пришла ко мне и сказала: «Мама, я буду лечить. Я не могу сражаться, но я могу спасать. Это мое». — Марта всхлипнула. — И ты... ты говоришь то же самое. — Потому что это правда. — Астера встала и подошла к бабушке. Опустилась на колени рядом с ее стулом и взяла ее руки в свои. — Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, выживем ли мы. Но я знаю, что могу делать. Я могу лечить. И я буду лечить. Всех. Как мама. Марта погладила ее по голове. Ее рука дрожала, но была теплой. — Я горжусь тобой, — сказала она. — Твоя мать гордилась бы тобой. Твой отец — когда вернется — тоже. Только пообещай мне одно. — Что? — Будь осторожна. Не лезь в самое пекло. Ты нужна мне живой. Астера кивнула. Но где-то в глубине души она знала: если война придет, она не сможет остаться в стороне. Потому что Печать все еще пульсировала на запястье. Потому что где-то там, в Лондоне, Регулус Блэк смотрел на ту же газету. И она чувствовала — он тоже боится. --- В Лондоне, на площади Гриммо, 12, та же самая газета лежала на столе в гостиной. Регулус прочитал ее дважды. Сначала — быстро, пробегая глазами по строчкам. Потом — медленно, вдумчиво, запоминая каждое слово. Мать сидела напротив. Она молчала. Но ее лицо — обычно такое спокойное, такое блэковски-непроницаемое — сейчас было напряжено. — Это начинается, — сказала она наконец. — То, о чем нас предупреждали. — Да, мама. — Ты понимаешь, что это значит? Для нас? Для тебя? — Понимаю. — Ты готов? Он помолчал. Левое запястье горело. Где-то далеко, в Девоне, она тоже читала эту газету. И он знал: ей страшно. Но еще он знал: она не сломается. Она сильная. Она будет лечить. А он... — Я готов, — сказал он. И впервые в жизни не был уверен, что это правда. Потому что быть готовым для Блэков значило совсем не то, что значило для него теперь. Для Блэков это значило — встать под знамена Темного Лорда. Принять Метку. Сражаться за чистоту крови. А для него? Для него это значило — защитить одну-единственную полукровку с Пуффендуя, которая пахнет орхидеями и хочет стать колдомедиком. И он не знал, как совместить эти две вещи. Но знал, что попробует. Поместье Малфоев, 15 января. В большом зале, где когда-то давали балы и устраивали светские приемы, теперь стоял длинный черный стол. За ним сидели Пожиратели смерти — старшие, опытные, те, кто уже носил Метку не первый год. Беллатриса Лестрейндж занимала место по правую руку от пустующего кресла во главе стола. Она нервно постукивала пальцами по темному дереву и улыбалась — той самой улыбкой, от которой даже бывалым бойцам становилось не по себе. Вдоль стен стояли они. Кандидаты. Пять человек, включая Регулуса. Эйвери-младший нервно переминался с ноги на ногу. Нотт-младший стоял прямо, но побелевшие костяшки пальцев выдавали его напряжение. Забини-младший сохранял ленивую позу, но в его глазах застыла та же тревога. И еще один — Гойл, огромный и туповатый, но преданный, как цепной пес. — Сегодня, — произнесла Беллатриса, поднимаясь, — Темный Лорд окажет вам великую честь. Вы будете допущены до первого этапа посвящения. Регулус стоял неподвижно. Его лицо было спокойным. Даже равнодушным. За последние две недели он научился этому — прятать все, что внутри, за маской холодного достоинства. Он больше не думал о Хогвартсе. Не думал о библиотеке, о квиддиче, о желтой мантии на дне чемодана. Не думал о карих глазах и запахе орхидей. Это все было в другой жизни. В детской. В слабой. А здесь, в этом зале, он был Блэком. Чистокровным. Будущим Пожирателем смерти. Темный Лорд вошел бесшумно. Высокий, бледный, с лицом, похожим на восковую маску. Красные глаза обвели кандидатов — медленно, изучающе. Регулус почувствовал, как этот взгляд коснулся его, и заставил себя не дрогнуть. — Юные наследники, — произнес Волдеморт. Голос был тихим, но он проникал под кожу, как ледяная вода. — Вы стоите на пороге величия. Ваши отцы служили мне. Ваши матери верили в меня. Теперь пришло ваше время. Беллатриса шагнула вперед и развернула длинный пергамент. — Отряд «Север». Эйвери. Ты будешь служить под командованием Яксли. Твоя задача — вербовка. Ты умеешь говорить. Говори. Эйвери кивнул, стараясь не показывать дрожи в коленях. — Отряд «Юг». Нотт. Ты поступаешь в распоряжение Долохова. Боевые операции. Диверсии. Твое хладнокровие оценят. Нотт сжал челюсти и склонил голову. — Отряд «Запад». Забини. Ты будешь работать с моим мужем, Родольфусом. Сбор информации. Шпионаж. Твоя... обходительность пригодится. Забини чуть усмехнулся — но усмешка вышла нервной. — И наконец, — Беллатриса повернулась к Регулусу, и ее улыбка стала шире, — мой дорогой кузен. Регулус Блэк. Ты особый случай. Ты будешь в личном отряде Темного Лорда. Внутренний круг. Рядом со мной. По залу пробежал шепот. Внутренний круг. В семнадцать лет. Это была неслыханная честь. Даже Эйвери посмотрел на Регулуса с завистью. — Твоя задача, — продолжила Беллатриса, — особая. Ты будешь охотником. Мы знаем, что среди студентов Хогвартса есть те, кто может представлять угрозу. Полукровки. Магглорожденные. Те, кто симпатизирует Дамблдору. Ты знаешь их. Ты учился с ними. Ты будешь докладывать. А когда придет время — ты будешь действовать. Регулус встретил ее взгляд. Красные глаза Темного Лорда впились в него. — Ты готов, юный Блэк? — спросил Волдеморт. — Готов служить мне? Готов очистить наш мир от скверны? Тишина. Все взгляды — на него. Мать, стоявшая у дальней стены, смотрела с тревогой. Беллатриса — с предвкушением. Друзья — с ожиданием. А он... Он не думал. Он запретил себе думать. Только долг. Только честь. Только кровь. — Да, мой Лорд, — произнес он. Голос прозвучал ровно. Холодно. — Я готов. Волдеморт улыбнулся — страшной, безгубой улыбкой. — Тогда начнем. Беллатриса взмахнула палочкой, и на каменном полу зажглись руны. Черные. Древние. Зловещие. Круг посвящения. Первый этап — не сама Метка, но присяга. Клятва на крови. Обряд, который свяжет их с Темным Лордом нерушимыми узами еще до того, как Метка коснется их предплечий. Регулус шагнул вперед. Холод камня прошел сквозь подошвы ботинок. Руны вспыхнули ярче. Он встал в центр круга. Рядом с ним — Эйвери, Нотт, Забини, Гойл. Все пятеро. Все готовые. Все с пустыми, отрешенными лицами — потому что думать сейчас было нельзя. Только подчиняться. — Повторяйте за мной, — произнес Волдеморт, и его голос зазвучал громче, наполняя зал. — Кровью клянусь. Магией клянусь. Жизнью клянусь. Служить Темному Лорду. Подчиняться Темному Лорду. Истребить врагов его. Они повторяли. Голос Эйвери дрожал. Голос Гойла звучал глухо. Нотт говорил сквозь зубы. Забини — почти шепотом. И только Регулус произносил слова клятвы четко. Громко. Без колебаний. — ...истребить врагов его. Руны вспыхнули алым. Боль пронзила левую руку — не Печать, нет, Печать была на правой, но сейчас болело все тело. Кровь капнула на камень — по капле от каждого. Руны впитали ее. Замерцали. И погасли. Клятва была принесена. Беллатриса захлопала в ладоши — беззвучно, одними кончиками пальцев. Волдеморт смотрел на них — на пятерых юношей, которые только что продали ему свои души. И Регулус смотрел на него в ответ. Его серые глаза были холодны. Ни сомнения. Ни страха. Ни сожаления. — Хорошо, — произнес Темный Лорд. — Очень хорошо. Теперь вы — мои. Навсегда. Когда они вышли из зала, Эйвери выдохнул с облегчением. Забини прислонился к стене и закрыл глаза. Нотт молча смотрел в пол. Гойл тупо моргал, не до конца понимая, что произошло. А Регулус... Регулус шел по коридору, прямой и спокойный. Он больше не думал о Хогвартсе. Не думал о ней. Он был Блэком. Он был Пожирателем смерти. Он был готов. Той же ночью он сидел в своей комнате и смотрел на левое предплечье. Там, где завтра или через неделю появится Метка. Кожа была чистой. Пока чистой. Но он уже чувствовал ее — будущую боль, будущую тяжесть. Он не думал о карих глазах. Не думал о запахе орхидей. Не думал о книге, которую послал на Рождество. Это все — слабость. А он больше не слабый. Левое запястье едва заметно потеплело. Он сжал его правой рукой — сильно, до боли. И тепло ушло. Он подавил его. Как подавлял все остальное. Как будет подавлять и дальше. Теперь он — антагонист. Теперь он — враг. И если они встретятся снова — а они встретятся, — он не будет колебаться. Потому что Блэки не колеблются. Потому что Пожиратели смерти не отступают. Потому что он дал клятву. И он сдержит ее. Так он думал. Так он убеждал себя. Но глубоко внутри, за железной дверью, которую он даже мысленно не открывал, что-то еще жило. Что-то теплое. Что-то упрямое. Что-то, что отказывалось умирать. Январь в поместье Малфоев тянулся бесконечно. Дни были похожи один на другой — серые, холодные, пропитанные ожиданием и страхом. Но с каждым днем это ожидание становилось все более напряженным. Темный Лорд собирал силы. И новобранцы должны были доказать свою верность делом. Левое предплечье Регулуса теперь хранило две отметины. Одна — видимая. Метка Пожирателя смерти — черная, пульсирующая, словно живая. Она появилась через три дня после клятвы. Обряд был быстрым и мучительным: Волдеморт сам коснулся палочкой его руки, и боль была такой, что Регулус едва не потерял сознание. Но он выдержал. Не закричал. Не отшатнулся. Только сжал зубы и смотрел, как черный череп со змеей проступает на коже. Вторая отметина была невидимой. Печать. Она никуда не делась. Она все еще пульсировала под Меткой — слабо, едва ощутимо, как далекое эхо. Иногда, по ночам, когда он лежал без сна, ему казалось, что Печать и Метка борются внутри него. Две магии. Две судьбы. Одна — древняя, светлая, связующая. Другая — темная, порабощающая. Они уживались на одном предплечье, но мира между ними не было. Он старался не думать об этом. И у него почти получалось. --- Миссия первая: Налёт на маггловскую деревню Первое задание отряд получил 20 января. Беллатриса лично инструктировала их — ее глаза горели, голос звенел от возбуждения. — Магглы, — сказала она, растягивая слово, как ядовитую карамель. — Они думают, что могут жить рядом с нами. Думают, что их жалкие жизни чего-то стоят. Сегодня мы покажем им, что это не так. Никаких свидетелей. Никакой пощады. Вы должны запомнить этот день. Это ваше крещение. Деревня была маленькой — всего несколько домов, церковь, паб. Они аппарировали на окраине, в темноте, под покровом облачной ночи. Регулус шел в цепи вместе с Эйвери и Ноттом. Беллатриса и Долохов возглавляли отряд. — Помните, — шепнула Беллатриса, — никакой магии, которую можно отследить. Только чистая сила. Только огонь. Первые вспышки осветили ночь. Дома загорались один за другим. Крики магглов разорвали тишину — пронзительные, полные ужаса. Регулус шел по главной улице, держа палочку наготове. Перед ним из горящего дома выбежала женщина с ребенком на руках. Она увидела его — высокого, в темной мантии, с холодным лицом — и замерла. В ее глазах был ужас. Ребенок плакал. — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо... Регулус посмотрел на нее. На ребенка. На свои руки. Метка на левом предплечье горела. Печать под ней — тоже. Он чувствовал, как две силы рвут его изнутри. Но лицо осталось каменным. — Обливиэйт, — произнес он. Женщина пошатнулась. Ее глаза опустели. Она больше не помнила, кто она и где находится. Ребенок все еще плакал, но Регулус уже шел дальше. Он не убил их. Не мог. Но и спасать не стал. Компромисс. Жалкий. Трусливый. Единственный возможный. Когда отряд вернулся в поместье, Беллатриса хвалила его за хладнокровие. Он не слушал. Он смотрел на свое левое предплечье и чувствовал, как Печать бьется под Меткой — слабо, но настойчиво. Как напоминание. Как укор. --- Миссия вторая: Вербовка Через три дня их отправили на новое задание. На этот раз — без кровопролития. Нужно было завербовать старую чистокровную семью, которая колебалась. Яксли возглавлял операцию. Регулус и Забини должны были играть роль «золотой молодежи» — наследников древних родов, которые выбрали правильную сторону. Особняк встретил их настороженно. Хозяин — пожилой волшебник с усталыми глазами — провел их в гостиную. Подали чай. Завязалась беседа — светская, обманчиво-непринужденная. Яксли говорил о чести, о чистоте крови, о долге перед магическим миром. Хозяин слушал, кивал, но в его глазах Регулус видел сомнение. — Я понимаю, — сказал старик наконец, — но у меня внуки. Полукровки. Я не могу... — Полукровки — это трагедия, а не оправдание, — перебил Яксли. — Их можно... исправить. Или забыть. Выбор за вами. Регулус сидел, глядя в свою чашку. Левое предплечье горело. Он думал о том, что у этого старика есть внуки-полукровки. Как у него самого — Печать. Как у нее — вся жизнь. «Их можно исправить или забыть». Он отпил чай и ничего не сказал. Когда они уходили, хозяин согласился. Его семья присоединится к Темному Лорду. Яксли был доволен. Забини ухмылялся. Регулус молчал. Еще одна победа. Еще один шаг в бездну. --- Миссия третья: Зачистка Конец января. Снег все еще лежал на земле, но уже не падал — только грязные сугробы напоминали о зиме. Отряд получил задание зачистить убежище магглорожденных — тех, кто скрывался от рейдов. На этот раз командовал Долохов. Жестокий. Беспощадный. Он не признавал компромиссов. Убежище нашли в старом доме на окраине Манчестера. Там прятались пятеро — две семьи с детьми. Долохов не церемонился. Дверь выбили. Заклинания полетели в темноту. Регулус шел следом, и его палочка была поднята, но он не стрелял. Не мог. Он видел, как падают люди. Видел, как Эйвери — тот самый Эйвери, который рисовал карикатуры на уроках, — с холодным лицом произносит смертельное заклинание. Видел, как Нотт связывает выживших. Видел, как Гойл смеется. А потом он увидел девочку. Ей было лет восемь. Она сидела в углу, прижимая к себе плюшевого кролика, и смотрела на него огромными, полными ужаса глазами. Никто ее не замечал. Пока. — Блэк! — крикнул Долохов. — Там кто-то есть. Проверь. Регулус подошел. Девочка дрожала. Кролик был грязным и потрепанным. Ее глаза — карие. Как у нее. Он замер. Левое предплечье вспыхнуло болью. Не Метка — Печать. Она проснулась. Она кричала. И он услышал — не ушами, а где-то внутри. «Не смей. Не смей. Не смей». Он не знал, чей это голос. Печати? Или его собственный? Но он опустил палочку. — Здесь никого, — сказал он громко. — Пусто. Долохов хмыкнул и отвернулся. Девочка смотрела на Регулуса. Он приложил палец к губам — «тихо». И вышел. Когда отряд вернулся, он ушел в свою комнату и сел на кровать. Левое предплечье горело. Печать билась под Меткой, как птица в клетке. Он сжал руку в кулак и держал так, пока боль не утихла. Он не знал, сколько еще сможет так. Не знал, сколько еще продержится на этом канате между двумя мирами. Но что-то внутри него — то самое, что он так старательно запирал, — начало просыпаться. --- В поместье Малфоев, 1 февраля, в темной комнате с высокими потолками, Регулус Блэк сидел на краю постели и смотрел на свое левое предплечье. Черная Метка пульсировала — медленно, ровно, как сердце. Где-то под ней, невидимая, скрывалась Печать. Он провел пальцами по коже. Закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе вспомнить. Вспомнить карие глаза. Темные волосы. Запах орхидей. Имя. — Астера, — прошептал он в пустоту. Животное желание оказаться рядом с тем человеком, что испытывает наверняка те же чувства на расстоянии. Регулуса определенно не устраивало неконтролируемое состояние внутри себя. Невидимая руна на его левом предплечье которая объединяла их двоих— раздражала Регулуса в эти темные времена по особенному. Чувство, что ты идешь против самого себя. Оно отвлекает тебя от важной задачи , предстояв перед самим Лордом. Лордом, что в любой момент способен лишить жизни даже ближних. Единственное о чем пожелал Регулус перед тем как уснуть— это то, чтобы Картер разобралась со всем как можно скорее. Левое предплечье вспыхнуло теплом. И где-то далеко, в Девоне, у окна, за которым падал редкий февральский снег, Астера Картер вдруг уронила чашку с чаем. Потому что Печать на ее запястье — та самая, которую она изучала, искала и пыталась понять, — вдруг ожила. И она услышала. Не слова. Чувство. Теплое. Знакомое. Его. Он жив. Он помнит. Он все еще там.