Неразрывные.

Регулус провалился в сон только под утро — тяжёлый, мутный, как болотная вода. И почти сразу оказался там. Деревня. Йоркшир. Снег. Только теперь снег был не белый. Он был красный. Пропитанный кровью насквозь, как губка, и когда Регулус делал шаг, из-под ног вытекала тёмная жижа. Он шёл по главной улице, а вокруг стояли они. Все. Фермер с проломленной грудной клеткой, из которой торчали обломки рёбер. Его жена — с вывалившимся наружу языком, раздутым и синим. Двое мальчиков — пять и семь лет — держались за руки, и у обоих из глазниц сочился гной вперемешку с кровью. Регулус проходил мимо них, и младший повернул голову и спросил: «Дядя, а почему ты нас убил?» Регулус открыл рот, но ответить не смог. Горло забила какая-то жижа — он попытался откашляться и выплюнул на снег сгусток крови. Не своей. Чужой. Он чувствовал её вкус — металлический, солёный, с примесью желчи. Он пошёл дальше. Второй дом. Мартин Локвуд стоял на пороге и улыбался. Улыбка была широкая, до ушей, в буквальном смысле — кто-то разрезал ему щёки от уголков губ до скул, и теперь его лицо раскрывалось, как цветок, обнажая зубы и дёсны. Из разрезов текла кровь, густая, почти чёрная. Он что-то говорил, но слов было не разобрать — только бульканье. Регулус попытался обойти его, но Мартин схватил его за плечо, и его пальцы провалились сквозь кожу, проникли внутрь. Регулус закричал — и проснулся. Нет. Не проснулся. Это был сон внутри сна. Теперь он стоял на коленях в луже. Лужа была глубокая, по пояс, и состояла из крови. Она была тёплая, как ванна, и в ней что-то плавало. Волосы. Зубы. Обломки костей. Регулус попытался встать, но из лужи высунулись руки — десятки рук, белых, разложившихся, — и вцепились в его мантию. Они тянули его вниз. Кровь поднялась до груди. До шеи. До подбородка. Он запрокинул голову, чтобы не захлебнуться, и увидел, что над ним склонилась рыжая девчонка с веснушками. Та самая. Сестра Мартина. Она смотрела на него сверху вниз, и её глаза были пустыми. Просто дыры. — Почему ты оставил меня? — спросила она. — Ты мог меня спасти. Ты мог убить меня сам. А ты оставил меня Эдгару. Регулус хотел закричать, но кровь хлынула в рот. Он захлебнулся. Пошёл ко дну. И снова не проснулся. Теперь он был в третьем доме. Старуха сидела в кресле и вязала. Только вязала она не шерсть. Она вязала его внутренности. Длинную, скользкую кишку, которая тянулась из его живота через спицы. Регулус смотрел вниз и видел дыру в своём теле — аккуратную, круглую, как будто кто-то вырезал кусок плоти хирургическим ножом. Из дыры торчали обрывки сосудов, и кровь текла по ногам, смешиваясь с серой шерстью на полу. Клубок, который он поднял тогда, в реальности, лежал у его ног. Только теперь он был живой. Он пульсировал. Дышал. И смотрел на Регулуса единственным глазом. — Ты думал, это просто шерсть? — спросила старуха, и её голос был голосом Беллатрисы. — Ты думал, это просто клубок? Это всё, что от неё останется, Рег. Когда ты закончишь. Когда Лорд закончит. Только клубок. Только шерсть. Только кровь на снегу. Регулус попытался убежать, но ноги приросли к полу. Он рванулся — и упал лицом вниз. Пол под ним был не каменный. Это была куча тел. Мёртвых. Холодных. Они лежали друг на друге, и их глаза были открыты, и все они смотрели на него. Фермер. Жена фермера. Мальчики. Мартин Локвуд. Его мать. Его отец. Рыжая девчонка. Старуха. Старик. И ещё десятки. Десятки тех, кого он ещё не убил. Чьи лица были размыты, но уже принадлежали ему. Его будущие жертвы. Они ждали. А потом они заговорили. Все разом. Их голоса слились в один — низкий, утробный, идущий отовсюду и ниоткуда. — Ты — Блэк. Ты — наследник. Ты — убийца. Мы будем приходить к тебе каждую ночь. Мы будем стоять у твоей кровати. Мы будем смотреть, как ты спишь. Мы никогда не уйдём. Никогда. Никогда. Никогда. Регулус проснулся. По-настоящему. Он сел на кровати, хватая ртом воздух. Рубашка промокла насквозь — хоть выжимай. Сердце колотилось так, что казалось, оно пробьёт рёбра. Он оглядел комнату. Темно. Тихо. Кто-то в белой ночнушке по колени , с безумно грязными коротко стриженными волосами и морщинистыми пальцами выглядывал из проема его двери. Глаза этой сущности поглядывали прямо на проснувшегося Блэка. А рука держала собственное ранение в солнечном сплетении, где бурно сочилась кровь ярко алого цвета прямо на пол. Улыбка этого мертвеца походила на улыбку маньяка . Это был огромный удар по сердцу Регулуса, ведь он наткнулся на это случайно, переводя взгляд с ног на проем двери. Теперь он проснулся. Луна за окном. Снег на лужайке. Он дышал. Просто дышал. И не мог понять, проснулся ли он на самом деле. Или это очередной слой сна. Или он так и остался там, в деревне, и всё, что с ним происходит, — это предсмертная галлюцинация. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони до крови. Боль была настоящей. Дверь его комнаты точно закрыта. Там никто не стоит. Он встал, подошёл к умывальнику и плеснул в лицо ледяной водой. Посмотрел на своё отражение в тёмном зеркале. Из зеркала на него смотрел бледный, измождённый юноша с тёмными кругами под глазами и дрожащими губами. Он не узнавал его. Он не хотел узнавать. Он хотел, чтобы это закончилось. Но это не закончится. Потому что война ещё даже не началась. А он уже по горло в крови. После той ночи Регулус перестал различать дни. Они слились в одну бесконечную череду: подъём в шесть, разминка, тренировочный зал, дуэли, окклюменция, библиотека, снова тренировка, ужин, короткий сон без сновидений — или с такими сновидениями, после которых он просыпался с криком, но никого не звал. Кричал молча. В подушку. Чтобы не услышала мать. Он больше не спускался в подвал. Не потому, что боялся. Просто Яксли перестал их туда водить. Пленный — Генри Бэкстер — умер через два дня после того ночного разговора на кухне. Никто не сообщил об этом официально. Просто однажды утром Регулус заметил, что Яксли не зовёт их на «практическое занятие», а к вечеру от Забини узнал, что тело вынесли. Забини сказал это буднично, без дрожи в голосе, и Регулус понял: он перешагнул. Как и все они. Нового пленного пока не привезли. Лорд дал передышку. Или просто был занят чем-то более важным. В конце января в поместье приехал Снейп. Не для тренировки — просто с визитом. Он привёз какие-то зелья для Люциуса и остался на ужин. За столом говорили о политике, о Министерстве, о том, что авроры усилили патрули. Регулус слушал и не слушал. Его внимание привлекло другое: Снейп, обычно бесстрастный и язвительный, сегодня был каким-то... дёрганым. Он слишком быстро переводил взгляд, слишком резко отвечал на вопросы, слишком часто поправлял манжету. Регулус заметил это, потому что сам делал так же. После ужина он перехватил Снейпа в коридоре: — Что-то случилось? — Ничего, что касалось бы вас, Блэк, — отрезал Снейп. Но прежде чем уйти, задержался на секунду и добавил: — Будьте осторожны. Времена становятся... непредсказуемыми. Регулус не понял, что это значит. Но запомнил. Февраль начался с морозов. Таких, что окна в поместье покрывались ледяными узорами, а домовые эльфы жаловались, что котлы в подвалах замерзают. Тренировки стали жёстче. Теперь с ними занимался не только Яксли, но и Долохов — тот самый, что специализировался на допросах. Он показывал им заклинания, от которых кровь сворачивалась в жилах, и заставлял отрабатывать их друг на друге. Не в полную силу, но достаточно, чтобы каждый вечер они возвращались в свои комнаты с новыми синяками. Однажды Долохов приказал Теодору применить Круцио на Регулусе. — Вы друзья, — сказал он, прохаживаясь вдоль шеренги. — Дружба — это слабость. Враг будет использовать её против вас. Вы должны знать, что ваш друг способен причинить вам боль. И вы должны знать, что вы способны выдержать боль от друга. Теодор побледнел. Регулус встретил его взгляд и кивнул: делай. Теодор поднял палочку. Рука дрожала. Он произнёс заклинание. Круцио вышло слабым, смазанным — Регулуса скрутило на пару секунд, но он устоял на ногах. — Ещё раз, — приказал Долохов. — Сильнее. — Я не... — Ещё. Раз. Теодор повторил. На этот раз боль была настоящей. Регулус рухнул на колени, стиснул зубы, но не закричал. Он держался ровно столько, сколько длилось заклинание. Когда оно прекратилось, он поднялся. Посмотрел на Теодора. Тот был белый как мел. — Ничего, — сказал Регулус. — Я в порядке. Теодор не ответил. Но вечером за ужином он не притронулся к еде и ушёл раньше всех. А ночью Регулус слышал, как в соседней комнате кто-то глухо, надрывно блюёт. В середине февраля в поместье появился Волдеморт. Не на собрание — просто так. Он иногда делал это: приходил без предупреждения, чтобы посмотреть, как идёт подготовка новобранцев. Его появление всегда вызывало одну и ту же реакцию: воздух сгущался, голоса стихали, а те, кто сидел, вставали. Даже Беллатриса, обычно шумная, становилась тихой и подобострастной. Лорд наблюдал за тренировкой. Он стоял в углу зала, высокий и бледный, и его красные глаза следили за каждым движением. Регулус чувствовал этот взгляд кожей. Когда подошла его очередь демонстрировать новое заклинание — что-то среднее между режущим и парализующим, — он собрал всю волю в кулак и выполнил его безупречно. Манекен-мишень разорвало в клочья. Волдеморт чуть заметно кивнул. — Хорошо, юный Блэк. Очень хорошо. И ушёл. Беллатриса сияла. Яксли хлопнул Регулуса по плечу. Эдгар смотрел с завистью. Теодор — с облегчением. Забини — с каким-то странным, непонятным выражением, как будто он только что увидел что-то, чего не должен был видеть. А Регулус стоял над обломками манекена и не чувствовал ничего. Совсем. Вообще. И это пугало его сильнее, чем любое заклинание. Ночью он снова не спал. Сидел у окна, смотрел на снег и думал о том, что Лорд похвалил его. Что он, Регулус Блэк, наконец-то стал тем, кем должен был стать. Что мать может гордиться. Что отец — будь он жив — одобрил бы. И ни одна из этих мыслей не принесла ему тепла. Орион Блэк уехал в Шотландию в начале декабря, за неделю до того, как Регулус вернулся в Хогвартс после каникул. Уехал неожиданно, без лишних объяснений. Сказал, что нужно уладить кое-какие дела с дальними родственниками, с которыми Блэки не общались десятилетиями. Вальбурга не спорила. Она никогда не спорила с мужем при сыне. Просто кивнула, поправила ему воротник и сказала: «Возвращайся скорее». С тех пор от него не было ни одного письма. Ни совы, ни Патронуса, ни весточки через Кикимера, который, казалось, знал всё, что происходит в семье. Когда Регулус спрашивал мать об отце, она отвечала ровно: «Он занят. Не отвлекай его». И меняла тему. Регулус не настаивал. Он привык, что в этой семье вопросы не поощряются. Но иногда, поздно вечером, когда тишина в поместье становилась невыносимой, он думал об отце. О его тяжёлой походке. О том, как он цедил слова, будто каждое стоило галеон. О том, как он смотрел на магглов — не с ненавистью, а с брезгливостью, как на насекомых. Орион Блэк был Пожирателем смерти. Одним из первых. Он принял Метку задолго до того, как это стало почти обязательным для чистокровных семей. Не из страха. Не из подобострастия. А потому, что верил. Искренне. Глухо. Без восторга, но с железной убеждённостью, что магическая кровь должна быть очищена. Когда Регулус был маленьким, отец иногда брал его в свой кабинет — тёмную комнату с портретами предков и шкафами, забитыми старыми фолиантами. Он не читал ему сказок. Он рассказывал о долге. О чести рода. О том, что Блэки веками стояли на страже чистоты крови. И Регулус слушал. Впитывал. Верил. Теперь Орион был где-то в Шотландии. Может, действительно улаживал дела. А может, выполнял поручение Лорда — одно из тех, о которых не говорят вслух. В любом случае, он не возвращался. И никто не знал, когда вернётся. И вернётся ли вообще. Регулус смотрел на пустое кресло отца за ужином и думал о том, что это кресло всегда было пустым. Даже когда Орион сидел в нём, он был где-то далеко. В своих мыслях. В своей вере. В своей войне, которую он проиграл ещё до того, как она началась.