for her

      Упасть и не встать.       В смысле, прямо на помпезном приеме, в окружении кучи высокопоставленных гостей и их дам в бриллиантах (о, она украла бы парочку ради черного рынка), упасть и не встать.       Ада пришла сюда не потому, что хотела. Ада пришла сюда потому, что Леона позвали, раз уж он президентскую дочку умудрился спасти, и ему было совсем не с кем пойти. Все его знакомые, вроде Клэр Редфилд, совсем не тянут на светских львиц, так что выбирать особенно не пришлось.       Ладно-ладно. Он позвал потому, что давно без памяти влюблен. Она согласилась потому, что здесь, рядом с богатейшими людьми Америки, деньги буквально летают в воздухе, — только дерзни, руку протяни вовремя, и они у тебя окажутся в виде какого-нибудь не очень чистого заказа или кремовой визитки, нечаянно оброненной стареющим толстосумом со своеобразной любовью к искусству (оно стоит чего-то, только если заперто в частной коллекции и совершенно эксклюзивно, а все музеи оставьте беднякам).       Так или иначе, Ада не ожидала, что та самая дочка президента, совершенно обыкновенная на фотографиях в газетах, вживую явится сущей сказкой. В какой-то момент она, вся золотая (и не только потому, что папочка нереально богат) в приглушенном свете, благоухающая и трепетная, как напуганная птичка, подходит к Леону с приветствием. Вежливо кивает Аде, приняв, должно быть, за пассию Леона (знала бы малышка — постыдилась бы своей наивности), а самому Леону мягко, как принято, скорее, у азиатов, чем у американцев, низко кивает головой. Не поклон, конечно, но выражение глубочайшего уважения.       И оно. То, что заставляет сердце Ады впервые подпрыгнуть, сладко замереть и гулко ухнуть вниз, как камень, сброшенный в колодец. Этот взгляд. Этот полный любви и самых невинных (с поправкой на обстановку) грез взгляд.       Ада знает сотни взглядов, выражающих любовь во всех ее проявлениях, — от ласковой материнской и немного суровой отеческой до откровенно непотребной и разрушительной, зиждущейся на исключительной привилегии обладать. Многие эти взгляды были адресованы ей или вроде как ей (то есть образу, который кто-то построил в голове), но такого — такого она не встречала.       Немного робкого, полного надежды обожания, целые потоки горячих девичьих слез в подушку перед сном и неизбывная тоска вроде той, что кроется в тумане на розовато-оранжевом рассвете.       Ада не теряет великосветского выражения лица — то самое на грани дружелюбия и откровенного презрения, но что-то в ней взрывается сверхновой зависти и злости. Гребаный Леон Кеннеди, которому ни черта, кроме Ады не нужно, получил нечто особенное, нечто чуть ли не сакральное, и от этого так противно давит за ребрами.       — Еще раз спасибо, — говорит малышка Грэм, — и... надеюсь, тебе здесь не очень скучно.       Леон, разумеется, тактичен, спокоен и доброжелателен. И все благородство он может позволить себе лишь потому, что в нем вообще ничто не отзывается на эту квинтэссенцию очарования и невинности в лице Эшли Грэм.              В гостиничном номере приглушен свет и на замок закрыты двери.       Ада никогда снова не осталась бы на ночь в одном номере с Кеннеди, если бы не прямой корыстный интерес. Тот самый, что посетил ее посреди местной ярмарки тщеславия, где она, как ни крути, все же была достойным гостем.       Сидя перед зеркалом, Ада снимает тяжелые рубиновые серьги и кладет их на трюмо из темного дерева. Следом она кладет рубиновую подвеску на тонкой цепочке, несколько изящных колец и им под стать браслет. Ей некуда торопиться, все равно билеты в Лос-Анджелес уже сдала обратно, так что можно и потянуть время.       Время до того, как она из чертового Леона вытянет все об Эшли Грэм.       В отражении, над своим левым плечом, она видит его. Ошеломленный совместным номером, он шарит по мини-бару в поисках чего-нибудь легкого.       Ада ведь однажды сказала ему: "больше, милый мой, никогда".       Не был он никаким милым. С самого начала не был. И если бы он знал, что никакого разрыва не было (нельзя разорвать несуществующие отношения), то вряд ли сегодняшнее согласие его хоть как-то бы удивило.       Он, бедный, все никак не может завести разговор. По сосредоточенному лицу, наполовину скрытому тенью, Ада видит, как он мучается. Иногда он приоткрывает рот, свой красивый правильный рот, но тут же закрывает и погружается в мрачную задумчивость.       Боже. Жизнь так комична, что Ада давно устала смеяться, поэтому ее смех, как максимум, — плотоядная усмешка.       Ей понравилась Эшли, которой нравится Леон, который всецело погружен в свою выдуманную драму с Адой, которой... и так до бесконечности, пока от "которых" язык в узел не завяжется.       Ах, язык. Нужно найти общий язык — с реальностью, с Леоном и с Эшли. Впрочем, иные вопросы языка Ада готова рассмотреть, исключив из списка и реальность, и Леона.       Она расстегивает платье, с непринужденной легкостью дотянувшись до застежки на спине, и черный шелк бесшумно скользит вниз к бедрам. Кожа Ады совсем-совсем белая. У малышки Грэм есть легкий загар. Наверняка калифорнийский, полученный на частных пляжах с очаровательными белыми зонтиками и маленькими затейливыми коктейлями под приглушенный старый джаз. Так стереотипно для золотой молодежи, но почему-то так непосредственно, когда дело касается Эшли.       Ада ловит на себе взгляд, осторожный, внимательный и полный пресловутого "я за тебя все отдам". Полуулыбка-оскал четче прорезается на ее губах, тронутых вишневой помадой, большая часть которой осталась на краешке бокалов (Аде все три часа хотелось разгрызть хрусталь зубами, хорошенько пережевать его, проглотить и умереть в кровавых муках).       — Милый.       Занавес. На этом сценку можно и заканчивать, потому что Леон, даже не замечая льдинок в голосе, уже готов растаять. Он, видите ли, давно этого не слышал. Ему, видите ли, это нужно чуть ли не на уровне собственного существования.       — Милый, — повтор, как контрольный в голову, — а что у тебя с президентской дочкой?       Леон чем-то похож на пса, которого регулярно и ни за что бьет жестокий хозяин, и вот этот хозяин замахнулся, а пес по привычке ощетинивается жесткой шерстью и прижимается плотнее к земле.       Надо отдать ему должное, сходство прослеживается слабее, чем условных пару лет назад.       Леон хмурится, но все равно отвечает:       — Ничего. Ты же знаешь, мне не интересно...       Ада перебивает пальцем, приложенным к губам, и резким шиканьем, будто из зеркала, из полумрака комнаты, на нее смотрит не самый молодой федеральный агент, а всего-навсего ребенок, пытающийся засунуть гвоздь в розетку.       Она не будет слушать то, что хочет рассказать Леон. Она будет слушать лишь то, что касается Эшли, а как она добудет эту информацию — дело десятое (тем более что Леон так слаб к поцелуям в шею и всем этим трагичным вздохам-ахам, прикрывающим банальный, но оттого еще более эффективный расчет).       В Вашингтоне приходится задержаться. Ада печально смотрит на скидки, которыми авиакомпания пытается поскорее вернуть ее в список пассажиров бизнес-класса (как будто таким людям нужны скидки), и набирает добытый через Леона номер.       Эшли воистину мила. Она, несмотря на свое удивление, вежливо отвечает на звонок и даже соглашается на личную встречу под настолько нелепым предлогом, что впору сдерживать полный восхищения ее наивностью смех.       Ада, если что, играет непривычную ей роль жертвы. Она, мол, искренне сочувствует Грэм с ее неразделенной любовью, но Леон — Леон, честно говоря, просто ужасен. Они были вместе чертовых пять лет, и она так ужасно устала, и он так бессердечен, и постоянно ходит налево, и не дает ей ничего, кроме бесконечного унижения обманутой женщины, и далее по списку.       Посреди жаркого полудня, но уже со стаканом джина в руках, Ада рассказывает небылицы и не чувствует ни единого укола от давно в конвульсиях издохшей совести. Малышка Грэм, эта милая куколка в дорогущей коробке на витрине, сначала не верит своим ушам, но сочувствие берет верх. Она все больше верит мастерски пущенной слезе, которую Ада тут же утирает салфеткой, и все меньше — своему идеализму, который говорит, что Леон не способен на такие вещи.       В конце концов, она его так плохо знает.              Да, он спас ее, но иногда и самые настоящие чудовища способны на героизм. Особенно если героизм сулит почести и кругленькую премию, щедро выписанную прямиком из Овального кабинета.       — Боже, — почти всхлипывает Ада, — он всегда был таким карьеристом.       И это — еще один повод выдумать пару-другую душещипательных историй.       В какой-то момент она и правда готова расплакаться, но не от перенесенных обид и несправедливости. Исключительно от предвкушения, какой чудесной бархатной прелестью окажется Грэм в ее цепких руках.       По иронии судьбы администратор дает Аде в руки тот ключ, что давал Леону месяц назад. Триста первый номер. Тот самый, с приглушенным светом и большим круглым зеркалом.       Эшли не пристало заявляться домой не то что с женщиной, а вообще с кем угодно, кто не прошел доскональную проверку службы безопасности (о, им было бы интересно взглянуть на досье мисс Вонг; одно из многих, полуправдивых, полных пробелов и сомнительных не-совсем-фактов).       Ада счастливо улыбается мужчине на стойке. Его строгий костюм и свежевыбритое лицо почему-то жутко смешат ее. Едва ли он помнит ее, столько людей заселяются и выселяются каждый день, но Ада как будто бы замечает в его глазах легкую заинтересованность.       К черту.       За последний месяц она достигла небывалых высот. Высот лицемерия и лжи, но все это, как ей кажется, во благо. Она получает самое прелестное и дорогое, что видела в жизни, а Эшли — Эшли отвлекается от разбитого сердца. Ей, бедняжке, приходится жить в мире, где Леон — вовсе не рыцарь. В мире, созданном Адой Вонг.       Уже в номере Ада, чуть ли не напевая от мрачного предвкушения, щелкает выключателем. Ей нужен свет. Ей нужен весь свет. Потому что теперь она с той, кого до безумия хочет, а не с тем, кому довелось быть ее компаньоном на тернистом пути пресыщения и скуки.       Трюмо сверкает двойным набором украшений. Ее, Ады, и малышки Грэм.       Ада предпочитает серебро, потому что оно напоминает ей о стали холодного оружия, ну а Эшли — Эшли не положено ничего, кроме белого золота.       Статус, в целом, обязывает Эшли ко многому, но в первую очередь — быть безукоризненно вежливой на людях, не делать глупостей, чтобы не позорить папочку, и, конечно же, встречаться исключительно с выпускниками "Лиги Плюща". Чуши, нелепее этой, Ада не встречала.       Малышка Грэм умеет быть капризной. Ее вежливость — все равно что банковский депозит, к которому потом добавляются крепкие словечки и не по-гарвардски неизящные речевые обороты.       С глупостями сложнее — Эшли, на самом деле, их любит.       Ну а с выпускниками "Лиги" — и того невыполнимо. Всех их, замученных и выдрессированных властолюбивыми родителями, она и на шаг к себе не подпускает. Если уж мужчина, в ее понимании, то только такой, как Леон, а раз Леона нет и не предвидится — что ж.       Ада тянет Эшли к себе, не давая одуматься (и тем более — передумать), и, словно разворачивая долгожданный рождественский подарок, с нетерпением помогает ей выпутаться из одежды. Дизайнерские тряпки. Ада может купить Эшли целый гребаный шкаф с ними. Ада может купить Эшли все чертовы драгоценности на земле, а лучше всего — попросту украсть, потому что так интереснее и романтичнее (когда же еще быть романтичной, если не на пике своего триумфа?).       — Хочешь, — вперемежку со сбитым дыханием шепчет она, — я подарю тебе какую-нибудь диадему? Настоящей принцессе — настоящие побрякушки.       И, может быть, в это мгновение Эшли догадывается — или хотя бы начинает догадываться — обо всем, что наделала Ада, но губы Ады — уже на ее шее, руки Ады — уже на ее талии, и все это так странно, так абсурдно, что Эшли решает — почему бы не попробовать?       Эшли Грэм никогда не узнает, что у них есть кое-что общее с Леоном: слабость к поцелуям в шею и к любой лжи Ады Вонг.