Эксперимент

— Я не буду… Не в его привычке стесняться, но Лололошка не мог вымолвить ни слова. Стоя в центре комнаты, полной книжных шкафов и мягких кресел (маленькая библиотека), он не мог даже оглянуться и убедиться, что за спиной никого нет. Глаза стягивает крепкая голубая повязка. И собственные руки связаны издевательским синим бантиком, словно он для Джона — какой-то подарок. — Будешь, Лололошка. — Я соглашался на помощь, но не для этого. — Болтливость будет наказана кляпом. Этого хочешь? Лололошка не видел его лица, но голос, самоуверенный и насмешливый, доносил до его слуха хищническую улыбку. За связанными руками, согнутыми в локтях, Лололошка пытался спрятаться, подняв их перед своей головой. Вряд ли получилось. — Да брось. Веселый голос вмиг сменился усталым, а небрежная хватка за край кофты потащила Лололошку куда-то от центра. Куда-то в угол. Вряд ли там есть потайной проход. Мягким толчком на плечи Лололошку осторожно опустили на диван. — Если бы я хотел нагло использовать тебя в своих целях, то просто бы накачал хлороформом, а не наряжал как новогоднюю елку. «Как новогодняя елка» — определение не самое точное для парня, которого попросили залезть в костюм горничной. А Лололошку как раз попросили, прикрываясь помощью чуть ли не мировому научному сообществу. Теперь, лишенный зрения, он не мог понять, как вообще поддался на бессовестные уговоры Джона. Тот говорил, что это крайне важный розыгрыш. И что в комнате будет еще десяток парней в черных платьях, фартуках и чулках. И что Лололошке нужно завязать глаза, потому что остальной десяток переодевается в коридоре и очень смущается. После первого шага за порог Лололошка понял, что больше никого в библиотеке нет. Не сказать, что он испытывает животный страх. Ему не страшно вообще. Не особо тревожно. Но он ненавидит, когда посягают на его личное пространство. А держать связанными его руки, не давая возможности снять блядский костюм, — это не просто попытка посягнуть, а прямое вторжение, вооруженный захват. И просьба Джона. Лололошка прокашлялся. — Не буду! Его голос зазвучал неубедительно звонко и присвистнул на последнем слоге. Словно ребенок лепечет. От провальной попытки отстоять собственные права его щеки покрылись предательским румянцем. — Будешь, Лололошка, — Джон повторяет одно и то же. Куда более спокойно, куда более насмешливо. — Смотри, покраснел весь. У Джона руки всегда холодные. Всем известно. Но ладонь, которая бережно берет лицо Лололошки в мягкую хватку, необычно теплая, словно Джон намеренно согрел ее дыханием, чтобы не причинять дискомфорта нежной коже. Пальцы медленно проводят по линии челюсти. Большим он мягко массирует щеку Лололошки. Прямо в центре румянца. Лололошка говорил ему несколько раз, что не будет делать ничего из предъявленного списка требований. Джон хотел изучить, насколько сложно выполнять простейшие ежедневные задачи в условиях незначительных, но ощутимых физических ограничений. Например, ничего перед собой не видя или не используя руки. Поэтому завязал Лололошке глаза и перевязал лентой запястья. А потом попросил сделать несколько приседаний. Штук пятьдесят. Лололошка запротестовал яро. «Брось! Ладно. Отжимания. Двадцать пять». Лололошка возмущался и мотал головой, пока Джон утверждал, что идиотский костюм горничной нужен для эксперимента тоже. Неудобная одежда и чувство стыда. И кому чувство стыда помешает отжиматься? На вопрос, есть ли что-то в списке Джона кроме физических упражнений, тот приказным тоном отправил Лололошку делать кофе. «У меня связаны руки…» Прибраться в шкафу с кухонными приборами, полном вилок и ножей. «Ты издеваешься, Джон?» Прочитать вслух венок сонетов. Здесь, в углу библиотеки, Джон перестал требовать от него невозможных вещей. Скованного по рукам, обтянутого девчачьей одеждой, он заставил вжаться в диван, подойдя вплотную. Не убирает ладонь с лица. — Ну и какую из своих частей тела ты можешь использовать? Слова Джона раздаются в темной тишине. Лололошка не видит ничего. Ничего не чувствует, кроме пальцев, касающихся его щеки с осторожной томностью. Учитывая положение Лололошки, Джон мог позволить себе быть в разы наглее. — Ту, которая не связана. — Это какая? Непонятно. Он ждет буквальности? Формулировка вопроса делает любой ответ слишком стыдным. Как бы это звучало? «Могу использовать свой рот»? Внимая несказанным словам, Джон большим пальцем надавливает на чужой уголок рта. Подушечка соскальзывает на край губ. — Приоткрой. Это не звучит грубо. Джон не умеет быть ласковым, не пытается быть тактичным. Но это не было похоже на приказ. Приглашение к сотрудничеству. Размыкая губы, Лололошка осторожно вбирает фалангу большого пальца в рот. Она остается в приятной мягкости, собирая первую слюну, но не проходит дальше. Джон терпеливо наблюдает, не нарушая границы. Это раздражает. Лололошка, разгадывая его неуместную упрямость, сам втягивает палец глубже в рот, заставляя его коснуться влажного языка. Это не он сам. Это палец Джона коснулся. — Не терпится? Не давая опомниться и среагировать на короткий смешок, Джон надавливает на язык Лололошки сильнее, собирая больше слюны. Голова, на которой держится синяя повязка, покорно опускается вниз, словно кивком. Проталкивать палец в чужой рот приятно: он скользит, раздвигает кольцо губ словно узкие стенки. Он вторгается. Остается внутри, попадая в капкан влажных развязных звуков, с которыми язык Лололошки одаривает его вниманием. Под припущенной головой не видно пылающих щек, но Джон уверен, что лицо Лололошки абсолютно красное. Только с настоящим стыдом такой целомудренный парень может пошло обсасывать его большой палец, кончиком языка проводя вдоль каждой фаланги. — Лололошка, голос. Низкий сдавленный стон поднимается ровно из горла. Проглоченный, пока занят рот. Лололошка ведется на простые приказы, перестав сдерживать звуки. У него не то чтобы чувствительной рот. Просто то, что делает Джон, — очень приятно. Что делает Джон? Командует. Хватка за волосы откидывает его голову. Сжавшаяся на макушке ладонь дает о себе знать короткой болью. Рот Лололошки, лишенный чужого пальца, разомкнут в отдышке. Губы блестят от слюны. Но под голубой повязкой не видно взгляда. Джон хочет узнать, как будут смотреть на него эти глаза. С возражением? С похотливым блеском? Он будет доволен, если затуманенный взгляд Лололошки будет полон нескрываемого желания. Какова вероятность? Высокая. Близка к ста процентам. Но Джон не хочет бояться погрешностей. На высунутый язык он кладет прижатые друг к другу указательный и средний пальцы, проводя манипуляции с чужим ртом более явно. Губы сжимаются вокруг них мгновенно. Простая демонстрация, что голову Лололошки легко насадить на его руку. Что Джон может толкаться этими пальцами, ощупывая изнутри чужие щеки и мягкий язык, словно рот Лололошки — его собственность. — Ты можешь использовать руки даже тогда, когда они связаны. Это то, что я хотел подтвердить экспериментом. Намек кристален. Нельзя не понять. — Используй смекалку, Лололошка. Он позволяет Джону использовать его голову, медленно вынимая пальцы и размазывая слюну на лице Лололошки. Тот озабочен другим. Запястья, прижатые друг к другу синей лентой, он медленно приближает к ширинке на чужих брюках. Руки подрагивают. Но для того, чтобы расстегнуть замок и вытащить из петли пуговицу, ему требуются только пальцы. Они едва слушаются. Но замочек опускается вниз с четким звуком. — Ты можешь обойтись без моей помощи. Указания Джона не подбадривают. Лололошка ненавидит медлительность, но пальцы на связанных руках не могут вынимать пуговицу быстрее. Он справился с трудом и не может позволить себе столько же провозиться со всем остальным. Приходится увернуться от гладящей по лицу руки, чтобы впиться в край чужих брюк зубами и потащить их вниз. Получается. Джон помогает с другого конца, захватывая тут же резинку белья. Нет смысла тратить еще больше времени. Но есть проблема. Глаза Лололошки все еще стянуты повязкой. Он не знает… — Это как «горячо — холодно», Лололошка. У тебя кипяток. Будь смелее. Шумно выдохнув себе под нос, он устремляет голову вперед. Утыкается носом прямо в мошонку. Язык тут же находит одно из яичек, которое Лололошка, с удовлетворенным причмокиванием, немедленно берет в рот. — Ч-черт… У Джона подгибаются колени. Он хватается за спинку дивана, чтобы удержать равновесие, свободной рукой опираясь на затылок Лололошки, вдавливая к своему члену его голову. Пальцы, которыми он касается чужой кожи, все еще мокрые от слюны. Язык Лололошки вылизывает второе яичко и с нетерпением проходится ровно под членом, откуда длинным движением перемещается по длине до головки. Лололошка, слизнув крупные капли смазки, готов немедленно взять ее в рот. У Джона дрожит рука. Он рвано перебирает волосы Лололошки, беспорядочно через голову стягивая с его глаз повязку. Она падает куда-то в сторону. На него устремляются глаза Лололошки. Темны от похоти. Готовы приносить удовольствие. Джон не выдерживает. У Лололошки лицо милое, а зрачки — захлебнулись в желании. Если бы Джон сказал ему развернуться и встать раком, Лололошка сделал бы это немедленно. Это невозможно. Не сдержав громкий гортанный стон, Джон бесконтрольно дрожит. Сперма непрерывной струей испускается на разомкнутые губы Лололошки, замершие в секунде от чужого члена. Джон кончает, позволяя головке коснуться контура чужих губ, — тело тут же отводит назад. Чувствительность зашкаливает от оргазма. Еще несколько сдавленных стонов не удается спрятать. Как и семя, стекшее с нижней губы Лололошки по подбородку, оставшееся каплей на фартуке горничной. Лололошка не смеется, не давая распуститься едва зародившемуся бутону стыда. Не вытирает рот. Облизывает губы. Его кадык дрожит, когда он глотает. Сперма Джона стекает по его горлу. Он покорно склоняет голову, обнимает Джона за ногу и притягивается ближе. Как милая и верная собака. Джон больше не тянет за волосы, а гладит по голове, пока слышит смущенное: — Джон… Я все еще возбужден… Джон понимает, что эксперимент не закончен. Кроме его члена есть еще много способов, которыми можно удовлетворить Лололошку.