Misery

Внутренняя гомофобия — ужаснейшее чувство, которое можно ощутить в себе, на себе и из-за самого себя. Скажите это Микки, и ему будет плевать, потому что он понятия не имеет, что это, и уж тем более не собирается в это углубляться, потому что единственное, что он сейчас чувствует — злость и бесконечное отвращение к себе. *** Адреналин кипит у него в жилах вместе с алкоголем и почти ударной дозой никотина. Слишком много всего произошло за такой короткий промежуток времени. Казалось, всё было прекрасно, и он отлично проводил время с Йеном на ночёвке, на которую он осмелился позвать того, и, если бы не его конченый отец-гомофоб, заставший их трахающимися, он бы не стоял сейчас рядом с развалившимся пластом Йеном, глотающим кровь. У Микки всё плывёт перед глазами, сильная гипервентиляция, аритмия, учащённый пульс выбивает гулкий ритм в его барабанных перепонках. Ему было, как он считал, ахуенно хорошо: напиваться в полном одиночестве на самом высоком этаже заброшки, наедине со своими мыслями. Но Йен был бы не Йеном, если бы не пришёл, подливая масла в огонь и начав докапываться до Микки с вопросами о свадьбе, которую назначил его папашка в тот же день, когда Микки был избит до полусмерти, был изнасилован и ужасно опозорен. — Ты любишь меня, и ты гей, — произнёс Йен, держась за ушибленные рёбра. Сказал это так уверенно, что ещё больше разожгло ярость в Микки: эта ярость в основном была именно на себя самого, но Милковичей с детства учили, что всё своё дерьмо и негатив можно просто вылить, вмазать или вбить в других. Микки не хочет, чтобы Йен был здесь. Он не хочет причинять ему боль. Но раз Галлагер так хочет этого — почему бы и нет? Может быть, насилие поможет с выбросом адреналина, поможет наконец заглушить все мысли, поможет наконец-таки выбросить из головы рыжего придурка, который незаконно поселился там, занимая все его мысли, заставляющие испытывать Микки столько эмоций, сколько тому удаётся сдерживать сложнее с каждым разом. — Признай это, хотя бы раз… Признай, — как только эти слова вырвались из рта Йена, который смог встать, всё ещё держась за ушибленное место, Микки ударил его прямо в челюсть. На этот раз Галлагер не предпринимает попыток подняться, снова устремляя свой острый взгляд на фигуру над ним. Микки ненавидел то, что он может ощущать, ненавидел чувства, а сейчас их скопилось так много, что его организм уже перестал выдерживать и дал сбой. В этот момент он резко ощутил почти болезненное жжение глаз, и предательская слеза потекла по его щеке. Он так долго сдерживал это, но стоило лишь Галлагеру надавить на него под нужным углом, под этим натиском — тот сломался окончательно, будто всё, что он сдерживал, не значило ничего. Микки вытирал слёзы, надавливая на тонкую кожу с такой силой, словно он хочет стереть не только их, но и все эмоции, которые ежесекундно менялись от их же переизбытка. — Ну что, полегчало? Чувствуешь себя мужиком? — Йен говорил это так, будто ему недостаточно ударов и отстранённости Микки. Он, блядь, слишком хорошо знает его и знает как заставить эмоциям завладеть его телом. Звон в ушах становится громче и настолько сильно давит на черепную коробку, словно сейчас она разлетится на куски. Потому всё, что делает Микки — окончательно поддаётся эмоциям и со всей силы добивает Йена ногой по лицу. — Вот теперь полегчало,— сказав это, он допил оставшийся виски, выбросил бутылку в сторону и на подкашивающихся ногах направился быстрым шагом куда угодно, лишь бы он перестал думать, злиться, ненавидеть, чувствовать отвращение к Йену и самому себе, чувствовать своё бессилие по отношению к отцу — чувствовать всё. *** Микки не помнил, как вернулся домой. Он был всё в той же кофте, пропахшей алкоголем и табаком насквозь, у него раскалывалась голова, ноги были ватными, и каждой мышцой он ощущал острую боль. Ему было плевать: плевать на боль, на грязную одежду, на своё состояние в общем. Но, как бы он ни хотел, ни пытался убедить себя в обратном, ему не было плевать на рыжего. Возможно, уже давно стоило смириться с тем, что никакая смертельная доза никотина вперемешку с алкоголем, даже никакая ёбаная травмирующая ситуация, в которую его ввёл грёбанный отец, не позволит ему забыть Йена. Забыть все чувства, которые Микки ощущал рядом с ним, его мимолётные, трепетные касания, улыбки, посвящённые только ему, взгляд Йена — взгляд, который Микки не видел до этого в жизни. Отринуть всё, что было между ними. Хотя, похоже, ещё в тот раз, когда Микки впервые поцеловал Йена, он понял, что пути назад больше не будет. Йен ему в душу запал, что поделаешь.