Глаза не открывай.

Счастливые часов не наблюдают, как и писал классик. Поэтому Нечаева и тащится домой черт весть во сколько. Ещё, в Грибоедовской повести от ума было одно горе, там название полностью себя окупало, потому что глупым и необразованным быть - легко, беззаботно и счастливо, а думать, анализировать происходящее с разных точек зрения - тяжело. И тяжело настолько, что, кажется, грызет это изнутри. Мозг давит на черепушку, а та трескается, даже не стараясь противостоять. Женька, которому горе, вроде как, и не светит, сходит с ума медленно, но крайне верно, и не радует он Нечаеву от слова совсем. И с должности его не снять - не велено, точнее даже велено приглядывать за ним, как за младшим братцем. А значит присматривать надо за его бешенством, который из-под контроля выходит с каждой неделей все сильнее. Он сообщает пару дней назад сонным сотрудникам министерства с утра пораньше: - Друзья! Я придумал, как Россию очищать будем! - У Тихомирова глаза блестят и горят огнём вдохновения. Нечаева поджимает губы: ну вот никогда не было и опять. И снова - Женя придумал что-то шеврально-идиотское, а ей это все разгребать, и факт того, что разгребать придётся и немало - фактом остаётся. Как будто, нельзя на неё все это спустить, чтобы Ксюша все взяла и придумала, а самому снова отдыхать поехать и стихи читать в историях, которые только для Ксюши и открыты. Но вместо того, чтобы начинать нервы свои трепать зазря прям сейчас, пока ничего не сделано и последствий, соответственно, никаких нет, Ксюша тянет джул, старается успокоить уже успевшее разбушеваться сердце. Вероятно, конечно, от второй чашки двойного эспрессо, но положение вещей тоже мало устраивает: мигрени, срывы, тревожность, Женька, Площадь, танцы на грани к отправлению всей кодлы дружной на пескобазу. - Ну и что вы, Евгений Александрович, придумали, родименький наш? - Илюша тем временем блокнот достает, внимая. Ксюше хочется исчезнуть из этой психоделической картины безумца: Сонечка тоже с ручкой на готове сидит, Викентьев со своей блаженностью улыбку тянет. Тихомиров расплывается в предвкушении, видимо, оваций: - Здоровье в нас откуда? - Молчат все, а он и не замечает как будто, - Ну, не только, конечно, но ведь в том числе и от природы ведь! А какая в Москве природа и экология, а? Сонечка брови хмурит: - Какая? - Плохая, Софья Андреевна, плохая! А природа у нас с чего расцветает? Ксюше эта речь пламенная надоедать начинает, особенно попытка подвести к основной мысли тихомировского гения. От курения голова болит сильнее, с каждым глотком кофе внутри разрастается тревога, а от тикания часов, кажется, взрывается терпение, которого и так мало осталось. - Жень, ну от весны обычно. Ближе к теме давай. - И опять затягивается, постукивая указательным пальцем по корпусу сигареты. - От музыки, Ксения Борисовна! По всей видимости, расцветать начинает сам Тихомиров, потому что с огромным вдохновением он начинает, едва не задыхаясь, рассказывать про то, как они сейчас закупят несколько тысяч флейт, скрипок, клавишных - в общем, инструментов, потом обязательно музыкантов наймут, по разным закоулкам Москвы родненькой раскинут и природа вместе с ними, вместе с музыкой их, пробуждаться и петь начнёт, а с ней - и люди подтянутся. Женька сияет, а Нечаева от новости такой сначала глаза округляет, а потом дымом джула давится: жень, ты ахуел? - сказать хочется, но подрывать авторитет начальства, если тот вообще остался ещё, нельзя, неправильно это. Викентьев оживляется: - А что, товарищи, а ведь идея-то светлая, добрая! - И сам он, вроде как, светиться начинает, - Ещё бы праздники старорусские вернуть, к Богам обращаться. - Илья Владимирович, - Здесь даже Тихомиров понимает весь абсурд, - Ну с этим, я думаю, мы повременим, а вот с закупкой скрипок затягивать, я так думаю, нельзя. - И где же искать мы их будем, Евгения Александрович? - Сонечка брови хмурит, на Нечаеву, у которой лицо нечитаемое, поглядывает. Дискуссия затягивается на добрые полчаса и после совещания Ксюше мозги вставлять Тихомирову приходится, что к чему объяснять. И за идиотизм идеи - не подпишется на такую дурость никто, и за трату бюджета - ну совершенно глупо, МПП потом за грудки возьмут и не отпустят. Их за людей и там в этом Министерстве сраном не считают, так с такими фокусами им эти флейты куда надо засунут, а на струнах гитары - повесят. Что касается Илюши - лучше вообще молчать, но как-то не получается, поэтому, заодно, высказывает и за него. А Женька на слова Ксюшины обижается, говорит, что начальник здесь - он, его министром поставили. Объяснять дальше желание испаряется моментально, делать нечего - соглашаться натянуто и курировать этого самодура безвылазного. Так, Нечаева вместе с Женей и сходит с ума потихоньку: Тихомиров решил вдруг податься в экологию, идиот несчастный, не слушает её вовсе, Викентьев из-за угла в неё водой святой плеснул - из мести, видимо, а Скворцова, как тень вечная, за ней по пятам ходит постоянно, идеалы какие-то ищет. И все вокруг - глупые донельзя, черт весть чем занимаются и думают, видимо, что на благо работают, а Ксюша одна умная, оттого и горе ей сулит, огромное и всезахватывающее - она-то понимает, что идеи-утопии за собой на дно потянут и Женьку придурковатого, наивного, но своего все же, и Илюшу - его, правда, несильно жалко будет, и Соню за компанию - она же в силу возраста пока иделистка до мозга костей, глупенькая еще просто. Нечаева не замечает, как стрелки часов непозволительно трогают второй час ночи, домой возвращаясь уже глубоко и непозволительно заполночь, как и всегда теперь, потому что с Площади ехать далеко. Это уже, как ритуал: женщина безымянная там поговорит с ней часок-другой, обсудит проблемы насущные, подумает вместе с Ксюшей, как быть ей - им - теперь, что со скрипками и экологией делать, а потом обнимет до неуместного откровенно, потянет за плечи неловко одной рукой. - Не открывай глаза только, Ксюш. - Шепотом выдыхает слова девушка и опаляет шею дыханием жарким, и Ксюша понимает, почему. Потому что обниматься кажется тяжелее, чем спать друг с другом, и от этого Ксюша сначала попытается упереться руками, постарается возразить - хоть приличия ради, а потом послушно поддастся, уткнувшись ей в плечо острое, и давай пиджак бежевый слезами мочить - от безысходности, оттого, что голова раскалывается вечно, оттого, что вокруг все идиоты с большой буквы, оттого, что она одна в этом и никто ей не поможет, не вытянет из омута этого. - Ну, тише, все решим с тобой. И оттого слезы ещё пуще давят на глаза, разъедают слизистую. Плакать рядом с ней кажется чем-то естественным и нормальным - таким, что, вроде как, всегда было, пусть они и встречаются так лишь второй месяц. - Ксюш, давай по домам, поздно уже. - Тихо говорит блондинка, но из объятий не выпускает. Она ей руку в волосы запускает, тонкие пальцы неспешно перебирают чёрные, как смоль, прядки, массируют осторожно, без давления, кожу голову. И боль становится менее яркой. Нечаева молчит, как будто умение говорить покинуло её, хотя попросить остаться хочется, - Хорошо все будет, я в обиду не дам. Знать, что тебя защитят, если вдруг что, приятно, конечно. Правда, слова действительно подходящего не найти, а "приятно" звучит как-то до ужаса отвратительно, Ксюша пытается в голове своей хоть что-то подобрать, что было бы уместно, не пошло, не грубо. Хотя, если учесть, что до этого блондинка на подоконнике Ксюшу раскладывала на животе, а потом и на лопатках - в целом, не то, чтобы прям отвратительно и звучит, видимо. Понимать, что ты не одна варишься в этом котле - дорогого стоит, дороже даже, чем колье, которое очерчивает выпирающие косточки ключиц блондинки. Они не обсуждают, кто и с кем, кто и для кого - это пугает отчасти, потому что открываться вновь страшно, что пиздец, но зато женщина с Площади однажды, пару дней до вопроса с экологией, заявляется фурией на совещание, где Ксюшу в упор не видят и не слышат, и вставляет всем по первое число: Тихомирову - за дурь в башке ничем непробиваемую, Викентьеву - за то, что он со своими специфическими взглядами достал уже всех, а Соне - все еще за компанию. Блондинка потом всех из кабинета - так-то тихомировского - выгоняет, и Ксюшу к себе зовёт жестом, шепчет ей в волосы: - Ну придурки они все, ну Ксюш. Одна ты у меня умная. Что ты, совсем уж расклеялась? - А Нечаева кивает ей спешно и вновь в выемке у ключицы приют себе находит. Шепчет, задыхаясь: придурки они, да-да, заядлые идиоты! Нечаева думает, что права женщина и в другом - клей её собственный оказался ненадежным, и Ксюша сдавать начала, трескаться, по швам расходиться. О том, что окружающие умом не отличаются, Нечаева ещё с юности, как неопровержимый факт бытия приняла, а вот, что ей за этих идиотов страдать придётся - никто не предупреждал же, гады такие. Но с женщиной этой, неясно отчего Ксюшину задницу защищающей, спокойнее за все становится. Она, как тыл надёжный, в ней уверенность какая-то есть. Она не знает, за какие такие заслуги ей блондинку эту дали, но готова при случае руки расцеловать. - Я тебе такси уже вызвала. - На прощание говорит безымянная женщина и выпускает из объятий Ксюшу. Ключи по приходу домой Нечаева бросает на столик возле двери, а пальто даже повесить не удосуживается - сил нет. На деле, силы есть, потому что заснуть Ксюша не может вплоть до утра, думает все, каждую мысль от и до разглядывает, анализирует, и оттого голова неиронично намеревается взорваться. Перед тем, как закрывать глаза, Ксюша представляет, как мозг по всей комнате был бы распластан, окровавленные извилинки обои бы испортили и падали кусками на пол. Но как только мысли заходят в сторону блондинки с Площади, с которой они, вроде как, ладить начали - если характер их взаимодействия можно назвать именно так -, голова, вроде как, и не так сильно болит уже. Последней мыслью отчего-то у Ксюши возникает образ женщины на её собственных похоронах - она не стоит, вся в чёрном, она в неизменном белоснежном костюме, и мельком Нечаева думает: луч света во всей этой мгле безвыходной.