Морис

Вернувшись домой, Морис не уставал говорить о Дареме, пока, наконец, его семья не осознала, что у него появился друг. Ада предположила, что, возможно, Дарем — брат какой-то мисс Дарем, хотя, насколько она знала, та была единственным ребёнком в семье. Миссис Холл перепутала его с кем-то из преподавателей по имени Камберленд. Морис был глубоко задет. Сильное чувство породило новое — раздражение по отношению к его домашним, особенно к женщинам. Их отношения всегда были поверхностными, но стабильными, а теперь казалось несправедливым, что кто-то может неправильно произносить имя человека, который значил для него больше, чем весь остальной мир. Дом всё обесценивал. То же произошло и с его атеизмом. Никто не отнёсся к нему серьёзно, как он ожидал. С юной прямотой он отвёл мать в сторону и сказал, что всегда будет уважать её религиозные убеждения и убеждения девушек, но его собственная совесть не позволяет ему больше посещать церковь. Мать сказала, что это большое несчастье. — Я знал, что ты расстроишься. Я ничего не могу с этим поделать, мама. Я так устроен, и споры тут ни к чему. — Твой бедный отец всегда ходил в церковь. — Я не отец. — Морри, Морри, как ты можешь так говорить! — Но ведь это так, — заметила Китти своим бойким тоном. — Правда, мама. — Китти, дорогая, — воскликнула миссис Холл, ощущая, что должна бы выразить порицание, но не решаясь сделать это. — Мы говорим о вещах, не предназначенных для тебя. И к тому же ты неправа: Морис — копия своего отца. Доктор Барри так и сказал. — Но доктор Барри сам не ходит в церковь, — подхватил Морис, переходя на привычный для семьи беспорядочный стиль беседы. — Он человек очень умный, — твёрдо заявила миссис Холл, — и миссис Барри тоже. Эта оговорка матери вызвала приступы смеха у Ады и Китти. Они не могли успокоиться, представляя, что миссис Барри — мужчина, и атеизм Мориса был тут же забыт. В Пасхальное воскресенье он не принимал причастие и ожидал, что поднимется скандал, как в случае с Даремом. Но никто не обратил на это внимания — теперь на окраинах Лондона никто не придавал значения христианству. Это возмутило его; он стал смотреть на общество новыми глазами. Неужели общество, которое так гордится своей моралью и чувствительностью, на самом деле ничего не считает важным? Он часто писал Дарему — длинные письма, тщательно выражая оттенки своих чувств. Дарем не придавал им большого значения и честно говорил об этом. Его ответы были столь же длинны. Морис всегда держал их при себе, перекладывая из одного костюма в другой и даже прикрепляя к пижаме, когда ложился спать. Он просыпался ночью, касался этих писем и, наблюдая отражения уличного фонаря, вспоминал, как в детстве он боялся темноты.

***

Мисс Олкотт была одной из редких гостей в их доме. Она помогала миссис Холл и Аде во время их пребывания в одном санатории и, получив приглашение, решила приехать. Она была очаровательна — по крайней мере, так говорили женщины, а мужчины, навещавшие семью, считали Мориса счастливчиком. Он смеялся вместе с ними и, сначала игнорируя мисс Олкотт, потом начал уделять ей внимание. Сам Морис не знал, но за последние годы стал привлекательным молодым человеком. Спорт избавил его от неуклюжести. Он был массивным, но подвижным, и его лицо тоже изменилось. Миссис Холл считала, что дело в его усах: «Усы сделают из него мужчину» — замечание, которое оказалось глубже, чем она думала. Действительно, чёрная полоска усов делала его лицо более выразительным и подчеркивала зубы, когда он улыбался, а одежда тоже шла ему. По совету Дарема он даже по воскресеньям носил фланелевые брюки. Он улыбнулся мисс Олкотт — казалось, это было правильным шагом. Она ответила на его внимание. Он предложил ей прокатиться на его новом мотоцикле с коляской, сидел у её ног, а когда узнал, что она курит, уговорил её остаться с ним в столовой и встретиться взглядом. Голубой дым медленно растворялся в воздухе, и мысли Мориса блуждали вместе с ним, исчезая с каждым дуновением свежего воздуха из окна. Он видел, что она довольна, и его семья, включая слуг, была заинтригована. Он решил зайти ещё дальше. Но что-то сразу пошло не так. Морис начал осыпать её комплиментами, называя её волосы «восхитительными». Она пыталась остановить его, но он был нечувствителен к её реакциям и не понял, что она раздражена. Он полагал, что девушки всегда делают вид, что не хотят слушать комплименты. Он начал преследовать её. Когда в последний день она отказалась прокатиться с ним, он решил настоять. В конце концов, она его гостья, и, поддавшись на его уговоры, поехала. На фоне пейзажа, который он считал романтичным, он крепко сжал её руку. Дело было не в том, что мисс Олкотт возражала против рукопожатия — другие делали это, и Морис мог бы тоже, если бы догадался, как. Но её отвергло его прикосновение. Оно было словно прикосновение мертвеца. Вскакивая, она вскрикнула: — Мистер Холл, не ведите себя глупо. Пожалуйста, не будьте глупцом. Я не говорю это, чтобы раззадорить вас. — Мисс Олкотт… Глэдис… Я скорее умру, чем обижу вас, — пробормотал юноша, пытаясь сохранять лицо. — Я поеду на поезде, — сказала она, чуть не плача. — Мне очень жаль. Она вернулась домой раньше него, сказав, что у неё разболелась голова и в глаза попала пыль, но вся семья знала, что что-то пошло не так. Если не считать этого эпизода, каникулы прошли приятно. Морис читал, следуя советам друга, а не наставника, и в нескольких аспектах начал проявлять свою взрослость. По его настоянию мать уволила садовников Хауэллов, давно парализовавших все работы во дворе, и заменила карету автомобилем. Это произвело впечатление на всех, включая Хауэллов. Он также навестил старого партнёра отца. Морис унаследовал склонность к бизнесу и немного денег, и было решено, что после окончания Кембриджа он войдёт в фирму в качестве неофициального клерка. Холл нашёл своё место в том мире, которое Англия приготовила для него.