Мы могли бы вечно жить этим танцем.

      Люцифер спешит на встречу с привычным ему сладким предвкушением — с таким, с каким Ева вкусила плод предательского знания. Яблоко до сих пор остаётся самым привлекательным фруктом для Самаэля из всех вариантов перекуса. Алое, словно кровь, проходящее соком по губам. Ему не терпелось увидеть нового друга — Аластор создавал впечатление того, кому чужой разум совершенно легко охмурить и приковать к себе.       Явно дьявольское присутствовало в его характере — забавно, что тот, кого обвиняют в большинстве пороках человечества находился так близко к таким же людям. Красно-мертвецкая душа в оковах устрашающей нежности затаилась за переулком того несчастного бара, который стал виновником их судьбоносной встречи.       Чужой фрак сменился не менее элегантной рубашкой и брюками. Погода была прекрасно до чёртиков, до приторности на зубах — розово-ласковый костюм Люцифера отлично вписывался в их похождение. Настоящее приключение, думалось ему. Пейзажи местности этой более впечатляющие, чем вечно горящий Ад. До безумия нижний мир — это место хотелось сжечь окончательно, чтоб души грязные наконец перестали пачкать уже итак грязную — запятнанную землю. Кровью, прочими отходами жизнедеятельности погибших грешников, просто собственным существом они отравляли маленький мирок, созданный только для них с Лилит.       Жители мерзко ломали — грубо заполняли всю территорию отвратительно тёмными кляксами. А мир людей отличен от горящего котла с миллионами бездушных монстров — мир людей приятен глазу перманентно. Люди и пейзаж живы — светятся и гордятся светом ярким. Так произошло и с болотом, казалось бы, что может быть красивого в этом пугающем и опасном месте?       Люцифер нашёл.       Аластор на ухо шепнул что-то о том, что болото — его тайный уголок спокойствия, и он счастлив, ставя кавычки, отрывать от сердца это место — передавать в руки Самаэля с нежностью и некоторой жадностью. Радиоведущий ведёт его по живописной местности — пейзажи загадочности поражают своей красотой.       Болото являлось царством полутеней и безмолвия. Вода, чёрная и спокойная, словно зеркало отражала тяжёлые, свинцовые тучи, нависшие над горизонтом. Изредка по её поверхности пробегала рябь — от невидимого дыхания, и тут же замирала, снова становясь зеркальной гладью. А воздух — влажный, тяжёлый, пропитанный запахом прелой листвы, гниющей древесины и тины. Туман, густой и вязкий — клубился над водой, скрывая очертания берегов и заставляя мир казаться еще более таинственным.       По болоту, извилистыми лентами, тянулись каналы. Вода в них была темнее, еще более непроглядной. Над канавами склонялись ветви старых деревьев, их корни, словно змеи, спускались в воду. Берега болота заросли непроходимыми массами тростника и камыша. Местами сквозь них проглядывали странные существа — в них же прятались птицы, изредка издавая негромкие звуки.       В глубине располагались островки суши, покрытые болотной травой и кустарником. На них лежали огромные валежники деревьев, покрытые мхом и лишайниками. Местами виднелись остатки старых мостов и развалины домов, утопающие в зелени и влаге.       Болото — место тишины и одиночества, но в то же время оно полно очаровательной жизни. Здесь обитали птицы, лягушки, змейки и много-много другой живности. Болото было не просто местом — оно было системой, которой правили свои законы. Свобода настоящая, столь желанная, мягко обволакивала чувственное тело — заворачивала в кокон, а потом исчезала... Так больно и холодно. Люцифер сдался, даже не от ветра, столь приличного, а от ощущения себя на своём месте.       Рядом с Аластором.       Именно в такой атмосфере он также чувствовал себя дома. Он любил это место, его таинственность и непредсказуемость. И ему было радостно в душе — делиться таким местом с Морнингстаром, хоть и несколько ревностно. Потому что глупые гордые мысли стояли перед глазами — словно что-то скрывалось за этим алчным порывом, чем делиться опасно безумно.       Аластор и Люцифер шли почти рука об руку. Но второй не осмелился дотронуться и взяться — лишь смотрел взглядом, полным доверия и доброты. Они проходили через густой лес, пробивались сквозь листву — остановились у одного из менее грязных и заболоченных мест, а затем произошло...       — Это утка?! — воскликнул Самаэль, уже игнорируя своё стеснение и неловкость — взялся за чужой локоть, будто он был искренне напуган этим явлением и желал, чтоб прекрасный Аластор его спас...       Мужчина же удивлённо вскинул бровь, озираясь по сторонам, а потом, заметив причину крика, снисходительно спросил:       — Вы уток никогда не видели? — его голос прозвучал мягко, хоть и с долей скептицизма — он был поражён подобной реакцией на обычную птицу, которых здесь находилось великое множество. Но эта уточка оказалась маленькой — совсем малышка, как игрушки для ванной.       Но Люциферу она понравилась. Иногда он сам задавался вопросом, почему такое маленькое и хрупкое существо имело для него такое значение и смысл. Причина могла быть лиричной — моментами скучной и обыденной, даже банальной, но чувственной, подстать Владыке Ада.       Люциферу, несмотря на свою демоническую душу, была присуща некая тоска по простоте и естественности. В утятах он видел нечто противоположное своей собственной природе. Он удивляется — мило завидует их беспечности, способности радоваться простым вещам, как плавание в воде или поиск пищи. Это так ярко воспитывало в подобных птицах — невероятное желание к жизни.       Этого у Люцифера не было так предательски давно.       Их свобода от тяжелых мыслей и ответственности — восхищали нежно, заставляли чувствовать всё существование каким-то горько неправильным, ошибочным. Он видит в них чистоту и невинность, которые он потерял несколько тысячилетий назад. Ангельские нимб и крылья остались где-то за горизонтом сломанных мечт и надежд. В пустом омуте он видел только тёмное, не проглядное нечто.       Также утки были близки ему по духу — символизировали для Люцифера нечто неожиданное и непредсказуемое. Их поведение отражали тот сладкий хаос, который он создал во всем мире своими протестами и действиями. Разумеется, раздор, производимый утятами, был гораздо менее разрушительным, чем урон, нанесенный всему Эдему за кусочек яблочка. Люцифер может видеть зеркальное изображение противоречивого характера — сложного, совмещавшего в себя горячую гордыню и тоску глубокую по простому, нежность и... скуку. Уточки напоминали ему о том, что есть в мире нечто красивое и чистое, что он может увидеть в своем собственном сердце. Что он не такой уж и монстр, каким видит его Рай и вся Земля.       Молитвенно обморочно о нем шепчут в церквях в бессвязной просьбе оставить их мир — лишить порока отвратительного. Ему не позволят здесь больше вести — рассыпались звезды с уходом твоим. Видят в нём страх и тревогу безумств — не был готов весь мир встречи с тобой. Глаза его слабостью пали, а кровь хлынула капелькой Ада. Монстр, чудовище — бывший принц Рая. Рассветная ласточка — вкус желчи обидной на языке ощущается терпко.       Но он здесь — в своём человеческом, почти не искусительном обличии. Что жаждет новых ощущений в мирном настроении — вместе с потрясающе, равнодушно настроенным к каждой вещи в окружении, кроме собственного хобби и пары людишек — Аластором. Люциферу уж очень хотелось стать одним из немногих, кто радиоведущему был по сердцу — являлся чем-то особенно ценным и близким.       Король Ада вспомнил про то, что вопрос собеседника все ещё оставался висеть в воздухе, поэтому он с долей нежности и грусти проговорил:       — Видел только в книгах... — начал неловко он, наклоняясь к птичке, что подплыла к нему совсем близко, прямо к берегу. Он хотел дотронуться было, но решил не тревожить хрупкое существо и лишь наблюдать за грацией, изящством маленькой уточки. — Там откуда я родом, они не водятся. — сказал мужчина уже с привычной меланхолией в голосе, когда вспоминал про Ад.       Аластор уловил тревожную нотку и взял дело в свои руки, пытаясь разузнать, давно засевшее меж рёбер, любопытное замечание — его интересовал этот человек, возможно, куда больше других людей в жизни обычного радиоведущего. Разумеется, как и у любого уважающего себя джентльмена, у него имелось какие-никакие друзья, но — совершенно новое личико привлекло его больше старых барменов и посредственных див, рвущих глотку на выступлениях, где их никто не слушает. Зрители ведь пьют до последнего вздоха, вот собаки.       Этот гость их столицы джаза некультурно и без оплаты аренды разместился в голове чужой так удобно, по-настоящему, по-домашнему. Ласково и с аккуратностью. Выгонять его не хотелось, лишь узнать интересующее.       — Кстати говоря... Откуда Вы, Мистер? — начал Аластор, наблюдая за Люцифером, что не отлипал от лицезрения бедного птенчика. — Вы — абсолютно свежее лицо здесь! — это был факт, но Самаэль почувствовал себя неуютно.       Он плохо врал, хоть являлся самым страшным грехом — всё же магия его заключалась в несколько другом. Ему не хотелось нагло лгать, но говорить явную правду стало бы преступлением и отправкой в местную психиатрическую больницу.       — Я-я... Я-то? Ну... Из... Знаешь, очень... — язык заплетался, стал самым злобным врагом в их диалоге. — Из очень... мрачного места. Да. Вот так. — он провел рукой по водной глади, пытаясь унять сердечный порыв.       Аластор понимающе улыбнулся и предположил:       — Так Вы с севера, верно? — радиоведущий наклонил голову, словно хитрый кот и продолжил. — Слышал там довольно пасмурно.       Люцифера, словно током прошибло, и он просиял. Это было идеально — Аластор сам ему все расскажет, а тот согласится и вызовет ноль подозрений. Новый друг даже не подумает чего-то дурного.       — Да-да, я оттуда! — Самаэль утвердительно закивал, одобряя все идеи приятеля.       — Понял! Около Форкс есть такое местечко — Хилл Вэлли... — начал он восторженно, указывая на Люцифера. — Несмотря на тамошнюю мрачность и суровые погодные условия — люди одеваются в яркую одежду. Это забавно и может объяснить ваш колоритный образ. — взгляд пал на очаровательный розовый костюм с красивыми вставками. Этот мужчина точно знал, как одеваться со вкусом.       — Да! Я именно оттуда! — радостно воскликнул Люцифер и посмотрел на Аластора таким счастливым взглядом, что стало даже как-то неловко его обманывать.       Но он сделал это, мерзавец какой.       — Я выдумал это место. — довольный собой сказал радиоведущий, сложив руки на грудь. Хитрые глаза прищурились, а губы растянулись в ласковой — вредной улыбке.       До Люцифера эти слова дошли через пару мгновений, но от шока ничего внятного ответить он не мог.       — Но Хилл Вэлли существует ведь...? — совсем тихо и с нервным смешком проговорил сам Дьявол.       Аластор пожал плечами и продолжил улыбаться.       — Где-то и существует. Может в той же книжке, где Вы читали про уток, месье. — лишь отчеканил он. На этом их диалог про место жительство и закончился. Видимо, радиоведущий был любителем иногда не слишком удачно пошутить, но этот эпизод не оставил в их общении какого-то неловкого следа — в подобном аспекте Люцифер благодарен Аластору, потому что тот никогда не лез в чужие дела.       Предпочитая и скрывать собственные, лишь моменты раскрывая публичности в лице Самаэля. И эти секреты Король Ада у сердца держал близко, чтоб запомнить — почувствовать какое-то родство.       После очаровательной прогулки ноги повели их в городскую библиотеку. Старинное здание, окутанное атмосферой мрака и загадки, вселяло нечто вроде домашнего ощущения, тепло в душе. Высокое, с дубовыми дверьми, пустое — здание было абсолютным шедевром архитектуры, которое не затронули война и прочие страшные вещи — о том, о чём говорить вслух неприлично.       Запах старых книг и чернил — пыли и явного чувства, что помещение давно не проветривали — всё это являлось истинным воплощением Эдема для Люцифера. Он желал узнать все самые захватывающие истории — сказки, в первую очередь, прочитать их малышке Чарли. Всем сердцем отдохнуть в обществе книжном. Их яркий с Аластором дуэт разбавлял серость данного здания — выделялись светлым пятном на фоне.       Радиоведущий шёпотом что-то напевал, провожая друга к интересующим того стеллажам. Это очаровало его. Сам же он хотел пойти к отделу с книгами противоположного содержания, не с милыми иллюстрациями для прелестных дочек — с мистическими ужасами, от которых кровь закипала в жилах. Они довольно разошлись в разные стороны.       Люцифер был на нижнем этаже — в окружении творчества для детей. Тонкие, чуть пыльные, с лёгкими ощущением приторности на зубах, книги радовали его глаза и душу. Он, словно ребёнок, погружался в волшебный мирок без лишних забот. Где существовали вместе принцессы, драконы и всё магическое — сладко далёкое от его грубой и строгой жизни. Будет, что рассказать Шарлотте — он старался запомнить каждую картинку, вклеить перед взором — воплотить бы прямо перед ней эти потрясающие и по-настоящему... Ласковые образы, чтоб Чарли душой оставалась таким же ребёнком с мечтами и надеждами, как в детстве.       Аластор же направился наверх — его нежные карие глаза светились ярко в темноте перелётов о некромантии — о прочих мистических ритуалах. Но Люцифер не углублялся в содержание чтива своего приятеля. Они находились в разных уголках здания, но так явственно ощущал собственное присутствие. Время пролетело стремительно — радиоведущий обещал отвести Самаэля в приличный ресторан.       Выйдя из сумрака библиотеки, Аластор и Люцифер ступили на залитые вечерним солнцем улицы Нового Орлеана. Их путь к ресторану лежал сквозь лабиринт узких улочек, каждая из которых хранила свою великолепную историю и чарующую тайну, для жаждущих нового умов и развлечений.       Пройдя мимо старинных домов с ажурными балкончиками, украшенными цветущими кашпо — мужчины почувствовали явственный аромат, который витал в воздухе, как душистый туман. Нежные мелодии джаза, доносящиеся из открытых дверей различного рода заведений, создавали атмосферу лёгкой меланхолии и беззаботной радости.       Внезапно их взорам предстала величественная церковь с высокой колокольней, устремленной в небо, словно невинная молитва. Ее фасад, украшенный изящной резьбой, свидетельствовал о многовековой истории — Аластор и Люцифер остановились на миг — каждый подумал о чем-то своём, ощущая своеобразный магический оттенок, исходящий от здания с прекрасной целью — изгнать грех.       Самаэль взглядом хитрым посмотрел на архитектуру и про себя прошептал, чтоб радиоведущий не услышал — о том, что так просто от Дьявола не избавиться. Сила Бога в Вере, разумеется, но он настолько часто не оказывался рядом или тратил могущество соблазнительное на сомнительные вещи — у Люцифера явное преимущество находилось в рукаве. Как козырная карта — он выкинет свой туз неожиданно, обыгрывая противника безоговорочно.       Аластор же смотрел на церковь с некоторой отстранённостью — мысли плутали не там, где ему хотелось бы изначально. Молитвенный дом вселял в него чувство пустоты мерзкой — что-то отделилось от души, странно и громко. Кусочек за кусочком рассыпались пред глазами. Вместо дерзкой идеи, как компаньон, в его груди разливалась дрожь холодная — ледяной взор размышлял о былом и ушедшем.       Люцифер не знал, что происходит внутри приятеля, поэтому Король Ада молча протянул руку робкую другу и повёл дальше.       Продолжая путь, они шли мимо рядов старинных домов эфирного строя — сохранивших свой первоначальный вид. Украшенные вычурной резьбой и колоннами, казались живыми, словно рассказывающими о прошедших веках безумств и тоски. Тихие, заросшие плющом дворики, скрытые за высокими заборами, добавляли сладкой интриги и азарта. День этот был по-настоящему интересным — плодотворным жутко.       Такой круговорот из чувств заполнял пустоты их жизни однообразной: Люцифер ощущал себя заново родившемся — Аластор был к нему так беспечно и заботливо добр всё время, что казалось это настоящим сном. Прекрасной грёзой, от которой нельзя было избавиться — нежно вплетается в сердце холодное, делая его притворно живым на маленький срок.       Аластор лукаво вёл его в те места, куда Самаэль желал попасть — ресторан с изысканными блюдами, где царила настолько романтичная атмосфера, что сводило лицо. Место это было спрятано в узком переулке, окутанным какой-то тайной и загадкой, что хотелось поскорее их раскрыть. В помещении стоял влажный запах, состоящий из аромата пряных специй и крепкого кофе — картины аккуратно висели на стенах, создавая неповторимую композицию элегантности и уюта. Будто бы данное заведение — дом, а не место, куда стекали сливки общества.       Старинные люстры с кристаллами отбрасывали мерцающий свет на столики, являя собой некий прожектор: переходя от одного гостя к другому — он задавал шоу. Каждый человек здесь, словно со страницы романа. И Аластор с Люцифером далеко не дешёвый роман — витееватый, сложный, в один момент ты все понимаешь, а в другой ломаешь голову от догадок. Так и здесь. Люцифер не мог сказать однозначно, что скрыто в душе от него, от чего она теплится и греется — что ей нравилось в этом закрученном сюжете.       Вкусная еда поглощала само существо, открывая все прелести гастрономического мира, а вопросы оставались висеть в воздухе, потому что во время трапезы внезапно проявлялись глухота и немота. Хотелось узнать больше, но Люцифер старался не спешить — медленно подходил к человеку, обвивая мифическим хвостом, как у тех чёртиков в Аду, соблазняя на что-то. Но иллюстрации эти только в голове и происходили.       Он подумал, что знал итак очень много — целое имя и ворох историй, несвязных между собой. Знал, что все в городе его обожали, до кровоточащих язв желали познакомиться или пожать руку. Но с этой бархатной джентльменской жилкой он ловко обманывал их и уходил от прямых просьб, оставаясь верным себе. Аластор действительно великолепностью блестал, искрящейся нежностью — в лопатках зажатых спрятан секрет мертвецки черствый, что достать можно лишь из рук усопшего.       Его пальцы были холодными, словно он жил не в Новом Орлеане, на креольско-южном островке спокойствия Луизианы, где беззаботность являлась вторым названием — а в городе северном, далёком от центра столицы джаза, совершенно отстраненный равнодушном ко всякому веселью и развлечению. Руки мягкие, хоть и не любящие прикосновений, держались цепкой хваткой за чужие — горячие, несмотря на всю мерзлоту бездны адской.       Это было приятно, очаровательно дурманяще. Люциферу интересно жутко, что скрыто от его глаз любопытных — за историями о любимой матери и работе. Такое ощущение, что он считал связь со своей деятельностью на радио — настоящим браком, истинно верным. Тем, что он не может предать. Никогда и ни при каких условиях, даже речи вести об этом не имело смысла с ним. Он вскользь упоминал, что, возможно, когда-нибудь пригласит Мистера Морнингстара к себе, потому что посмотреть на работу профессионала — искренне ценно!       Они условились, что могут видеться раз в неделю — сделка в реальности, что несомненно радовало Люцифера. Но так и не пришли к тому, чего конкретно хочет Аластор — если выгода для Самаэля приятное общество, то для радиоведущего... Что? Что мог сделать Владыка Ада для обычного смертного, который скорее всего окажется там же? Превратится в гниль, а душа появится чёрным пятном на алом небе, как и все остальные. Ничего особенного. Люцифер начал ждать терпеливо развязки их нежного контакта.       Каждая неделя.       Каждая суббота.       Двенадцать часов.       У бара, ставшего катализатором знакомства потерянных душ.       И не боялся Люцифер страстно ледяных укоров жены по поводу его пропадов — ей в общем-то было все равно, лишь бы он про дочь не забывал в суете своих любовных похождений, чеканит Королева Ада. Это ударяет ниже пояса, потому что мнимый идеал семьи в голове все ещё существовал, не так цепко, как ранее — помешали некоторые обстоятельства в виде собственной слабости к греху, как к определяющей его души мерзкой.       Лилит почти улыбается, когда Люцифер пытается оправдаться, но всё очевидно — они даже не спали в одной кровати. Союз порочный трескался изогнутыми линиями, не задевая лишь Шарлотту — свет, вобравший в себя все исключительные качества обоих родителей. Но внешне всё же она была копией отца, что несколько огорчало мать, которая стальными усилиями пыталась не плюнуть ядом в какую-нибудь картину. Она хотела — её раздражало все безумно, чувствовалась аура злобы горчичной на языке. Гром и молнии ударяли там, где ступала её изящная нога. Опасно находиться рядом — когда все знают, что ты чудовище, можно не тратить время на чудовищные поступки.       Но монстра настоящего в Аду не появлялось. Источник Зла давно иссяк, а грешники воспринимали за страшное все не из мира этого. Что-то светлое, святое — ангельское. Вот, кто настоящие чудовища. С правилами до седьмого неба и отвратительной набожностью.       Затих весь Ад перед очередным потрясением, будто бы серафимами устроенным — чужая песня затронула каждый уголок бездны в мелодии неуверенности и страха. Что было странно, ведь элегичные баллады не были в стиле Правительницы. Лукавая улыбка лишь подтверждает явную непричастность. Спрятана в мягком и нежном голосе, высоком достаточно, чем-то напоминающий солиста группы Семи грехов — чьи синглы Лилит слышала первой, — какая-то трогательная тревога. Никто и не знал, что голос принадлежал особенно знатному лицу — колыбельная вырвалась за пределы детской спальни, укутав всю преисподнюю.       Он сдерживал своё обещание быть отцом достаточно верно — стихи любви, которым беспокойное сердце вникало, представляли из себя нечто не типичное, тихое в чувствах, но громкое для чужой головы. Чарли мирно засыпала в родных объятиях, пока Люцифер разливался песней — убаюкивающей, возможно, слишком лиричной и меланхольной. Душа была измученна вечным скитанием. Радовало лишь то, что у него в кармане пиджака скрывалось потрясающее — слушатель.       С нетерпением ждал каждой новой встречи. Когда-нибудь они расстанутся, возможно, скоро или очень поздно — в лёгких таился страх, что это все ненадолго — но это будущее. А Люцифер привык не думать о том, что будет удушающего в его бытие дальше.       Самаэль мастерит часы с мелодией пластинки его души — пробивает время их встречи с Аластором, как напоминание.       В маленькой, заставленной старинными инструментами и полузабытыми заводными игрушками мастерской, царил полумрак мягкий. Единственным источником света была огромная керосиновая лампа, бросающая дрожащие тени на стену, усыпанную чертежами и зарисовками.       Люцифер, будучи искусным мастером заводных чудес, сосредоточенно работал над новыми часами. Они являлись не обычными часиками с кукушкой, которых было полно на свете! А изящным механизмом, чья жизнь вращалась вокруг его внутренностей — каждая шестеренка и пружинка пульсировали в ритме греховного — собственного сердца.       Пальцы, искушенные и ловкие, с нежностью проводили по тонким металлическим деталям. Сложнейший предмет — однако Самаэль работал с легкостью и грацией опытного профессионала. В центре была не простая пружина, а затейливая система, воспроизводящая мелодию пластинки души дьявольской — еле слышимый отголосок бесконечной любви. Звук то нежный шепот, то пронзительный крик — отражалась вся палитра его чувств: тоска, надежда, страсть, нежность.       Всякая нота наполнена значением, каждый такт отсчитывал время до их встречи, словно миллион маленьких сердечных ударов, каждый тик-так — напоминание о том, насколько важна эта встреча для него. Люцифер вложил в эти часы всю свою душу очаровательную, все свои немногочисленные надежды.       Он смотрит на это произведение искусства придирчивым взглядом — улыбается.       Корпус — простой и изящный, с нежно вырезанными узорами, слегка ассиметричный.       Циферблат из полированного обсидиана, на котором звездное небо из мелких бриллиантов отражало ночной мир. Цифры выгравированы не обычными арабскими, а древними рунами, добавляющими часам мистического шарма. Стрелки изготовлены из тонкого золота — они имели форму крыльев птицы свободной и волнительной.       А механизм сам виден был через прозрачное сапфировое стекло в задней части корпуса. Сделанный из тонких латунных шестеренок, пружинок и других механизмов, которые работали в гармонии — издавал нежный и волнующий мелодичный звон. Сам механизм не просто точный, но еще и красивый до одури, словно танец двух душ утопический.       Опустив глаза чуть ниже, можно увидеть невероятной красоты цепочку с подвеской. На тонкой, прочной нити золотой, украшенной небольшими гранатами, переливающимися красным светом, словно капельки крови — прикреплена небольшая подвеска в виде сердца, состоящая из двух половинок: одна из черного оникса, другая из красного коралла.       Красивые часы остались дожидаться момента того, когда вновь придётся заиграть — оповестить о скорой и желанной встрече.       Стрелки замерли, но внутри чудесного механизма ещё теплилась жизнь, готовая в любой момент раскрыться волнующей мелодией. Они терпеливо ждали своего часа, того мига, когда снова придётся заиграть. Каждое зернышко пыли на полированном корпусе, весь блеск драгоценных камней казались застывшими воспоминаниями о прошлых встречах и предвкушением радости будущих.       Они хранили в себе тайну и надежду, словно сердце, биться которое собиралось снова и снова.