Судьба расстелется холодным ветром

Ночью весь Сумеру становится тише. На смену людским голосам приходит шелест сверчков, каждый из которых поет собственную мелодию, что сплывается в одну — единственную, которую могут услышать люди. Кавех сидит с фонарем на вершине Великого древа. Рисует — по крайней мере, пытается. Раньше здесь всегда хорошо рисовалось. Можно было вообще не думать — карандаш скользил по бумаге, планшет дрожал, а Аль-Хайтам говорил что-нибудь, слишком уж ярко показывая, что говорить он любит, главное — подобрать тему. Это было их место. Теперь Аль-Хайтам просто сюда не приходит. Кавех не жалеет об этом. Здесь все еще прекрасно учиться, писать доклады, чертить. Никто не мешает. Никто не говорит, что он слишком много делает для своих одногруппников. Никто не издевается, отпугивая людей. Аль-Хайтам — язвительная тварь, которую мало кто может выдержать, так она отталкивает. Кавех почему-то думал, что он особенный. Они сплелись, как две лианы, а разошлись — как Гидро и Пиро, испарением, горячим паром, который оставляет ожоги на коже. Кавех проводит пальцами по коже — но она чистая, раны остались только в сознании. Аль-Хайтам попросту не способен понять. Никто не способен. Кавех знал, что винит себя за смерть отца, потому что он! правда! винит! И это не новость. На это не нужно указывать и нечего на это списывать. Кавех поможет — если это в его силах. Возьмет больше, возьмет его, выложится до конца. Но все почему-то считают, что Кавех не в курсе, что он делает. Кавех протягивает руку вперед, и люди готовы за него браться, он — солнце, он Светоч Кшахревара, по его чертежам уже строят проекты, он талантливый и все сможет. Будет он при этом помогать людям или нет. Кавех не виноват, что одарен. Но он может поделиться частичкой своего дара с каждым, кто осмелится попросить. Грифель ломается. Кавех разочарованно смотрит на карандаш и сбрасывет его с дерева вниз. Он достаточно легкий, чтобы даже с такой массой при таком ускорении на такой высоте не нанести тяжелого удара. Только напугать. Ну и правильно. Нечего ходить по ночам. Кавех выдыхает. Ему кажется, что уже пятый день он в тишайшей долгой истерике. Он улыбается людям, помогает людям и даже пытается нарисовать третий по счету портрет Аль-Хайтама — чтобы показать, что и это он может сделать без эмоций. Демонстрация проваливается — выходит каждый раз не то. Кавех не может изобразить нужный свет в глазах и мягкую улыбку, потому что перед глазами — ровное спокойное лицо в момент, когда Кавех на него почти кричал, обрывая связь. Ерунда это. Не первый друг, не последний. Кавех очинивает новый карандаш, когда слышит шаги. Сразу становится неуютно — так высоко обычно не забираются. Он скидывает косу с плеча и оглядывается, поднимая фонарь. — Не помешал? — спрашивает человек отдаленно знакомым тембром. — Да нет, это я могу уже уйти, — Кавех улыбается — привычно и понятно. — Засиделся. — Это не обязательно. Мужчина опускается на одно колено, и свет фонаря очерчивает знакомые черты лица. И одновременно — незнакомые. Тот же нос, но две морщинки между бровей, те же губы, но более искусанные, совсем другие щеки — совсем не мягкие, не за что ухватиться. Такие знакомые глаза выдают незнакомый, тяжелый взгляд. Кавех прочищает горло. — Вы — отец Аль-Хайтама? — предполагает он. Поправляется. — Но он больше похож на мать, я помню. Но оба его родителя мертвы. Кто вы? Он тараторит, не давая перебить себя, и чуть ежится. Атмосфера отличная — ночь, безлюдное место, почти полная тишина. Сумеру-сити — безопасное место, но это не значит, что месяца в Пустыне не научили Кавеха быть осторожным. Мужчина хмыкает. Уголок его губы поднимается тоже чересчур знакомо. — Я и есть Аль-Хайтам. На десяток лет старше. Почти забыл, как очаровательно ты краснеешь, когда напуган. — Ты! — вырывается у Кавеха, и, да, меньше всего изменилась способность выводить из себя одним словом. Правда, обычно это не касалось Кавеха — только всех вокруг. До минус пяти дней назад. А теперь Кавех не особенный. — Ты?.. Он тянется вперед — и Аль-Хайтам дает ему коснуться своего лица. К вечеру щетина уже прокалывается и щекочет пальцы, все другое — но Кавех узнает это. Верит — очень просто и очень быстро. — Это что ты такое выпил? — Вина вчера вечером, — Аль-Хайтам усмехается. В уголках глаз собираются морщинки. Это так красиво, что Кавех тут же тянется за планшетом, вырывая последнюю страницу. — Ты не получил другое тело и не вырос просто так, — медленно произносит он, бросая быстрый взгляд — и проводя первый штрих. — Ты… из будущего? — Вроде того, — легко уточняет Аль-Хайтам и пристально смотрит на его руки. — Без меня твоя жизнь стала пуста, и ты пришел возвращать меня обратно? — язвительно уточняет Кавех, смотрит — рисует, смотрит — рисует. — Много тебе чести, — Аль-Хайтам фыркает и полноценно садится рядом. Тени меняются, но это ничего, Кавех уже запомнил, Кавех сделает. — Я выполнял… поручение. — Чье? — Кавех зависает взглядом на сильной груди и поджимает губы, мог бы — не смотрел бы. — Не так важно. Той, которой не могу отказать, — Аль-Хайтам взмахивает рукой. — Но я знал, что найду тебя здесь. — Даже не пошел рассказывать себе, что нужно сделать, чтобы в будущем все было прекрасно. — Я справился, — Аль-Хайтам пожимает плечами. — И он справится. Пустая трата времени. Грифель снова едва ли не ломается. Кавех торопится — будто этот Аль-Хайтам сейчас исчезнет. Он хочет запечатлеть каждую прядь и каждую складку кожи, пока есть время. Смотрит — рисует, смотрит — рисует. — Мой младший ниже и мягче. Ты когда успел стать таким накачанным быком? — За последние десять лет, — припечатывает Аль-Хайтам со все той же усмешкой. На маленького пухленького Аль-Хайтама хотелось максимум накричать, этому хочется вдарить по лицу планшетом. Но Кавех держится — планшет ему нужен, чтобы рисовать. — И зачем ты вообще пришел? — пальцы серые в грифеле, как всегда, когда Кавех не может прекратить рисовать. Руки бегают сами. — Можешь извиниться за моего Аль-Хайтама. Я даже подумаю над тем, простить ли тебя. И — и — голос Аль-Хайтама становится значительно мягче. — Я не буду извиняться, — говорит он, смотря Кавеху прямо в глаза, и это вынуждает остановиться, замедлиться — этого в глазах Аль-Хайтама Кавех еще не видел. — Спустя столько лет я все равно буду думать, что я прав. — Ну ты и мудак, — Кавех нервно, натянуто фыркает. — Пришел мешать мне рисовать? — Ты же меня рисуешь, — Аль-Хайтам пожимает плечами. — Я тебе помогаю. Они оба замолкают, смотря друг на друга. Сверчки будто бы становятся громче, выбивая из разума последние попытки складывать предложения прямо, и Кавех отводит взгляд первым, с невыносимым трудом признавая: — Я скучаю. — Я знаю, — негромко говорит Аль-Хайтам и сдвигается — совсем немного ближе. — Я здесь, чтобы кое-что тебе сказать. Он тянется вперед, чтобы коснуться руки Кавеха своей. Холодная. Точно, он же мерзнет быстрее. Кавех опускает взгляд вниз и касается и второй рукой тоже, берет кисть, мягко мнет. Без вопросительной интонации спрашивает: — Что же. Снова повисает тишина. Мягкая, вязкая и противная. Кавеху нечего больше сказать, он так и смотрит в одну точку, чувствуя себя непонятно оголенным. Поэтому он так сильно вздрагивает, когда Аль-Хайтам цепляет его пальцами за подбородок. — Он полюбит тебя, — мягко говорит Аль-Хайтам, и внутри все неприятно и больно сжимается. — Не сейчас. И не через год. Вы долго не будете рядом. Ты будешь ненавидеть фразу, которую я говорю тебе сейчас, ты не будешь в нее верить, ты убедишь себя, что это не так. Но он полюбит тебя. Я обещаю. Кавех шумно сглатывает, и Аль-Хайтам отпускает его. Встает — Кавех немедленно вскидывает фонарь и поднимается сам, будто тянется за ответом, которого ему не дадут. Аль-Хайтам же смотрит на него и медленно качает головой. — Я не буду тебя обнимать, — сообщает он просто. — Ты хочешь, чтобы тебя обнял не я. И он сделает это. Но тебе придется ждать столько времени, что ты прекратишь ждать чего угодно. — Я дождусь, — упрямо говорит Кавех и осекается — понимая, наконец, что ему пытаются сказать. — Если захочу ждать. — Не жди, — Аль-Хайтам пожимает плечами. — В конечном итоге вы все равно будете на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Он полюбит. Но решать тебе. Он разворачивается, и фонарь подсвечивает его яркий зеленый плащ. Ткань на ощупь кажется шелковой. Наверняка таковая и есть. — А ты ждал? — спрашивает Кавех неожиданно для себя и кусает губу. Аль-Хайтам оборачивается — всего на одну секунду. — Нет. Я никогда не думал, что в этом есть смысл. Лист с портретом, не закрепленный на планшете, сдувает резким порывом ветра. Кавех остается один, слепо смотря в одну точку. Руки все еще хранят прохладу чужих ладоней. Аль-Хайтам так ведь и не сказал, полюбит ли Кавех в ответ.