Экстремальная откровенность

У него был легкий шаг — слегка вибрирующий, слегка парящий над резиновым покрытием площадки. Олег смотрел на красные кроссы — наверно, дорогие. Он в целом весь был недешевым — пах чем-то вкусным и терпким, то есть чем-то крутым — раз не вонял после такой тренировки. И наверняка жрал эти батончики по цене упаковки филешек. Он обернулся, будто почувствовав взгляд — было в нем что-то взращенное животным: — По пивку? — скалился в желтом свете двора. Уже знакомый вопрос — так все началось несколько недель назад у турников. Вад много говорил о том, что не так с олеговым бегом — Олег слушал и смотрел на блестящую от пота шею. Потом вдруг Вад подмигнул как-то не-по-пацански и сказал таинственное: — А ты мне нравишься, Волчок. Олег тупо посмотрел вниз — на свою футболку с волком. Это просто прикол от пацанов. То есть как раз от тех самых — от нормальных пацанов. У Вада скорее много от не-нормальных, прям по списку красных флагов из твиттера — ауди во дворе, разобранная по кускам шаха в гараже, спиды где-то под языком, а на голове — пергидрольный такой блонд. Шершавый ежик — так и тянет коснуться, уколоться даже. Бьет локтем в бок, пока идут до круглосутки: — Че ты мертвый? — Живой, — ухмыляется Олег. Он не мастер пиздеть, но Ваду, кажется, этого и не надо — он что-то типа радио, или скорее Джей, который нашел своего молчаливого Боба. Между первой и второй банкой хайнекен, валяясь в гамаках ночного двора, Вад вдруг орет со своего, справа: — Я кандидат исторических наук! Олег пытается повернуться — трудно ловить равновесие, сейчас прольет на себя пиво — как обоссаться перед тем самым крутышом группы. Такого опыта не было — но как будто именно так ощущается. Дружить по-новому, когда тебе двадцать пять — очень странно. — Ну расскажи тогда какую-нибудь историю. Вад ржет — громко. — Выбирай: про то, как мальчик кричал волки, или про хронологию красного террора? В этом чувствуется какая-то игра, но не хватает ключика — Олег не может догадаться. В Олеге смиренность перед странным — не то, чтобы интерес, скорее влекущее ожидание: да, поговори еще, я тебя послушаю. Оказывается, про красный террор — была не шутка. Вад этим террором затерроризировал — Олег пытался понять из слов, ему нравится или он осуждает, но не получилось. В конце Вад кидает: — Я не люблю безразличие, знаешь, как бывает, — ни себе, ни людям, прав нет, но вроде и не дрожишь. Олег взволнованно смотрит в небо, щупает карманы: — Куришь? — Не, — Вад, кажется, выговорился и успокоился. — Спорт это жизнь! — Понял, — ухмыляется Олег, тянется за зажигалкой. Вад задает нелепые вопросы, стоит теперь, крутит своими огромными руками, перед чем-то разминается, говорит: — А ты почему куришь? — Детдомовская привычка. — О, да ты сам с историей, — улыбается опять. Хорошо, что его не отпугивает, но и неудивительно. — Да так себе история. — Хуя ты, обесценивать мастер. И че там, в детдомах? Швабрами ебали? Наверно, стоило что-то почувствовать, но Олег ощутил только волнующую тягу, сильную, незнакомую. — Меня нет. — А меня в десятом классе физрук в раздевалке мордой в кафель прижал. Олег посмотрел — Вад раскачивался над ним, вытягиваясь, как большой зверь, острый и сильный, тянущийся куда-то в черноту неба, в сводящиеся под ним высотки. Олег потом гуглил про экстремальную откровенность и всякое такое. Но пока он не знает, что говорить, и отвечает: — Надеюсь, ты его потом нашел и зубы ему об асфальт раскрошил. — Да хули потом, — Вад поворачивается, сгибаясь, и снова улыбается — в каком-то другом оттенке. — Я ему прям там ребра и отбил. Он ещё и мусорнулся, крыса ебаная. Олег молчит почти восхищенно — и в животе скапливается странное чувство — я хочу как ты. Вад оказывается тем, кто срывает предохранитель, Вад как будто говорит — да ты же всегда этого хотел. Вад даёт разрешение. Олег не уверен, что оно было ему нужно, но когда он слышит через несколько дней: — Махаться будем? Он махается. Вад сильный, почти сильнее, в перерывах между тем, что можно назвать тренировками, как-то неожиданно цитирует Бусидо, Цезаря, Макиавелли и всякое такое…ну, с душком. С дальней полки философии в книжном на конечке. Тренировки быстро становятся драками: Вад бьет, пока рука ещё стучит по горизонтали, пока Олег ещё успевает прохрипеть: да хорош! Бьёт до первой крови, и когда Олег на самом деле чувствует во рту железо — почти немеет от гнева и шока. И понимает, что хочет еще. — Ты охуел? — он, едва поднявшись, толкает Вада в грудь, мокрую, разрисованную, яркую грудь. В гараже жарко, душно, Олег так зол, в нем столько гнева: — Я же просил. — Я слышал, — улыбается Вад. Олегу хочется его сломать, хочется прижать к холодному пыльному полу точно так же, придушить хорошенько. Олег говорит себе: тормозни, ты че, ты разогнался… Олег дышит глубоко, садится на продавленный узкий диван в глубине гаража. Первый раз проскальзывает мысль — зачем он в это ввязался. Всё ещё неясно, во что именно. Олег начинает бредить реваншем — ждёт их пятницу, думает о том, как прижмет его мордой к кирпичу гаража. Драки быстро становятся чем-то большим, всеобъятным. Олег смотрит дома в ванной на расползающуюся гематому чуть ниже ребер — всего на мгновение отвлекся, не почувствовал, пропустил. Вибрирует телефон: 23:34 Не болей Это то ли издевка, то ли извинение. Олег смотрит на свое возбужденное, не успокоившееся еще лицо: глаза за самим собой наблюдают с осторожностью нападающего. 23:36 ок) Хотелось бы ответить что-то более интересное, но Олег не умеет в смол-токи, а писать все-все, все, что на самом деле, немного стыдно. Ваду ни за что не стыдно: 23:37 Спать не могу каждый раз после Уже месяц) Ваще разъеб 23:37 я тоже 23:37 А ты почему? 23:38 не знаю, много энергии как будто 23:38 Приходи — разряжу) 218 Сначала Олег не очень понимает — а потом как понимает. Вад каждый раз сворачивает в глубины дома — бредет к последнему подъезду. А двести восемнадцатая, получается, этаже на седьмом. Олег немного просчитался — на шестом. Вад открывает стальную гладкую дверь после первого звонка. Олег не знает, что надо говорить, поэтому просто повторяет знаковое: — По пивку? — тянет пакет. У Вада плазма — полстены, на ней уже рестлеры в сумасшедших костюмах кидают друг друга через весь ринг, какое-то ретро — вот-вот и выбежит еще рыжий Трамп. С нем легко — он так же бесшумно, как когда-то по двору, подкрадывается по ковру к дивану, тянет бокал пива, заваливается рядом так, что почти касается Олега плечом. А вот и не почти — еще пара визгов с экрана и пара глотков — и чужая рука падает на это плечо. Олег смотрит многозначительно. — Че ты? — Вад скалится. — Просто странно. — Почему? — Ну типа… — он не хотел этого говорить, но иначе, кажется не получится, — зачем ты меня позвал? — А че ты так напрягся? Вад убрал руку — Олег промолчал. Возможно, он хотел, чтобы эта рука осталась. Возможно, он хотел, чтобы эта рука коснулась шеи, не так, как в полумраке гаража. Как-то по-другому. Но Вад деловито отъехал на противоположную сторону дивана: — Все, — улыбнулся, — никакого напряга. Соблюдаю дистанцию. Он дразнил — вот, что он делал. Он сокращал и увеличивал эту дистанцию, он приближался и отдалялся, он заставлял Олега самого приходить из раза в раз, чтобы стать чуть ближе. И та дразнящая рука словно всегда почти касалась его шеи — надо было только получить ее, выслужить, выбить. Что-то большее в гараже быстро превратилось во что-то конкретное. Когда Олег прижимает к полу сильное мокрое тело, он не хочет его больше бить. И не хочет опускать. Вад замирает, почувствовав своей животностью, как меняется между ними сам воздух. — Ну? — скалится, и губы блестят от слюны. — Чего ждешь? — Не знаю, — Олег тяжело выдыхает. Это не должно ощущаться так, но это ощущается — и сердце колотится от того, как смотрят светлые, хищные глаза. — Ну целуй что ли? — ехидничает, дразнит. — Да иди ты, — Олег поднимается, тянет руку. Вад однажды сказал: самурай должен уважать врага после боя, слыхал? Но Вад не говорил главного: только если твой враг не пергидрольная крыса. Поэтому за руку Олега хватаются только, чтобы скинуть его одним сильным рывком. Вад седлает сверху, тяжелый, и майка, облепившая тело, выскочила из пояса брюк — и Олег смотрит на загорелую кожу в светлых волосках. — Ну не стыдно? — улыбка на ехидном лице постепенно остывает, становится почти маской. — Возимся как школота здесь. — Раз возимся, — Олег вздыхает, чувствуя, как давит на грудь. — Значит нравится. — Нравится? — Вад вдруг качается на нем. Это всего мгновение — тяжелое тело вздымается и опускается. А затем поднимается, исчезая, не протягивая руки. Олег дрочит в душе, прижимаясь к холодному кафелю лбом, тело схватывает подступающей судорогой, в голове так много всего — в голове все еще пол этого проклятого гаража, тяжелое дыхание Вада. Сдавлена грудь. Схватывает где-то в животе, в последнее мнговение перед этим выстраданным оргазмом все замирает — пусто. В голове сразу мерзко, в голове стыдно. Олег пишет через три дня: 16:45 привет, не получится в пятницу Вад в сети. Вад читает сообщение. Вад не отвечает до пятницы. Олег так зол — столько злости появилось в нем за пару месяцев. Его разбаловало, его развратило — когда вдруг стало ясно, что никто не накажет тебя за злость, никто не осудит тебя за желание драки — стало так сильно этого хотеться. По ночам, кажется, сводит извилины в мозгу, если так бывает — Олег ложится на живот, лицом в подушку, дышит тяжело и жадно, как в те редкие случаи, когда секс не вынужденная мера коммуникации, ерзает по простыне, она сбивается, ерзает по жесткой диванной обивке, жмется сильнее — ему трудно пошевелиться в его голове, в его голове на него давит тело. Сильное и тяжелое. Это почти больно — оргазм никогда не наступит, если что-то не предпринять. Если что-то не предпринять, он не сможет функционировать — работа больше не работает, а пацаны не пацанят. Вад пишет в пятницу: 19:32 Ну че ты там, рембо) Получится все-таки? Сука. Сука.