Долгий день и много мыслей

1

      Субботнее утро началось лениво. Макс долго валялся под одеялом, размышляя, чем займется в долгожданный выходной, но, так ничего путного и не придумав, поплелся в душ. Настроение у него было непонятное — не сумрачное, не унылое, но такое, что все идеи, чем ему себя развлечь, вспыхивали в голове и тут же гасли, как искры над костром. Будь на улице пасмурно, можно было бы вовсе не вылезать из постели, но солнце в окна светило так ярко и бодро, что оставаться под одеялом было неловко. Можно было покататься на велике. Можно было почитать книжку или пойти на прогулку, или рвануть к морю, но и этого всего не особенно хотелось. Оставалось плыть по течению и надеяться, что начавшийся уикэнд сам предложит что-то интересное.       Дома было тихо. Теплый осенний день втекал в гостиную сквозь открытые окна, едва шевеля занавески. На диване с журналом в руках лежал папа.       — Доброе утро, соня, — кивнул он Максу.       — Доброе! А ты… — замялся тот.       — Место занято, — ответил отец, перелистывая страницы.       — Чудный кардиганчик, — усмехнулся Макс, заметив, что журнал по вязанию. — Себе присматриваешь? Или хочешь сделать всем подарки к Рождеству своими руками?       — Неплохо, неплохо, — оценил шутку Фостер. — Иди завтракать, Макс.       В кухне Эндрю уплетал большую порцию мороженого из бумажного ведерка. Он зачерпывал розовую массу огромными кусками, пихал ледяную глыбу в рот, морщился — не то от холода, не то от удовольствия — и шумно глотал. Подбородок и щеки у него были перемазаны сладким. Из всех Фостеров только Эндрю ел так неопрятно и всегда только мороженое — была у него такая странная манера. Он вообще-то прекрасно умел вести себя за столом, но когда дело доходило до пломбира, превращался в поросенка.       — Нет, ну ты видел? — вместо приветствия спросил он Макса, показав ложкой в сторону гостиной.       — Ты о чем?       — Он же это специально! Развалился на диване, как раз там, где лучше всего ловит вай-фай!       — Ах вот оно что, — Макс, который по утрам не очень резво соображал, понял наконец папин стратегический замысел.       — Конечно. Стоит ему уйти, и Кети с Кристиной тут же припадут к смартфонам, а так всем приходится развлекаться без интернета. По крайней мере, пока он там лежит.       — Никак не привыкну к его характеру, — пожаловался Макс, засовывая в микроволновку сандвич с сыром. — Зачем ему нас всех контролировать даже по выходным? Настоящий диктатор!       — Ну, не диктатор, конечно, — усмехнулся Эндрю. — Но точно — контрол-фрик.       — У меня до сих пор иногда мурашки по спине бегут от этой доски с правилами, — поморщился Макс, заливая хлопья молоком.       — И не говори! — отозвался Эндрю. — Я вообще первое время думал, что он меня ненавидит. Ну, знаешь — взгляд этот вечно хмурый, строгость, тренировки, солдатская сдержанность. Порка опять-таки… Потом я решил, что я ему просто не нравлюсь, но сдать ребенка назад гордыня не дает, вот он и мучается. А потом… — Эндрю сунул в рот ложку мороженого, зажмурился, и его губы растянулись в сладкую улыбку. — Потом я на пробежке подвернул ногу. Ничего особенного, но было дико больно, даже слезы из глаз брызнули! И тут он словно другим человеком стал: схватил меня на руки, побежал к машине, отвез в больницу. Там везде носил на руках, пока рентген делали, пока то-се… «Сыном» назвал, за плечи обнимал. Прикинь? Вот тогда я и понял, что суровый Фостер — это просто маска. Ну, нравится человеку таким казаться — да и ладно. Мы-то знаем, какой он на самом деле.       Макс вспомнил, как отец возился с ним самим, когда он схлопотал тепловой удар — как сидел у постели, как баловал, и кивнул:       — Согласен.       — У меня есть на этот счет теория, — заговорщицки понизил голос Эндрю. — Я считаю, что он напуган! Он до чертиков боится за нас всех, боится, что не справится с нашим воспитанием, что с нами случится что-то плохое, вот и скрывается за маской сурового солдафона, а если его хотя бы пару дней не бесить, то подтаивает, — Эндрю выразительно постучал ложкой по ведерку, — совсем как мороженое на солнце! Я много раз замечал, если день-два все тихо, никто не подрался, не принес из школы замечание, не поранился и все такое — так и он становится мягче.       — Не бесить целых два дня? — Макс с сомнением наморщил лоб и посмотрел через открытую дверь кухни во двор, где Юджин самозабвенно мастерил что-то из алюминиевой банки от Спрайта, спичек и жидкости для розжига гриля. — Ерунда какая-то. Да ну, так не бывает!       — Можем провести эксперимент, — предложил Эндрю. — Хотя за Юджи я не ручаюсь. С девчонками договориться не сложно, да и мы с тобой справимся, а вот мелкий… Он же как граната без чеки — никогда не знаешь, когда рванет и от чего.       — А тебе не кажется, — спросил Макс у Эндрю, — что отец мелкого любит больше остальных?       — Иногда кажется, иногда нет, — старший добрал ложкой остатки мороженого и допил подтаявшую жижу через край ведерка. Лицо у него теперь было все перепачканно пломбиром, даже брови. — Иногда мне кажется, что больше всех он любит Крис. Иногда, что Кети. Иногда, что тебя…       — А ты сам? — удивился Макс. — Ты чувствуешь себя обделенным?       — Нет, что ты, мне вполне хватает внимания! — отмахнулся Эндрю. — Я не про то. Я к тому, что по ним не очень-то понятно, кто им больше нравится. Причем, нельзя сказать, что они любят нас одинаково. Скорее, они перебирают всех по очереди, не замечал? Юджи просто чаще других что-нибудь такое откалывает, вот им и приходится его все время или наказывать, или поощрять…       — Верно. — Макс откинулся на стуле и стал смотреть во двор на младшего брата. Тот, сидя на лужайке по-турецки, что-то скручивал и мял, запихивая провода в банку и то и дело сверяясь со своим кожаным блокнотом. Очки он постоянно поправлял, то убирая на лоб, поверх челки, то снова цепляя на нос, и в целом вид у него был ужасно деловой и решительный.       «Добром это не кончится» — подумал Макс и хотел было уже поделиться своими опасениями с Эндрю, но тот покончил наконец с мороженым и позвал:       — Так что, доиграем вчерашний матч? Или сдаешься?       — Давай!

2

      Граната без чеки взорвалась ровно в тот момент, когда все ушли из кухни. Макс с Эндрю — кидать мяч в кольцо. Мама — в кладовку за продуктами для обеда. Девчонки поднялись в свою спальню шушукаться и хихикать, а отец — в гараж.       Рвануло знатно. От грохота зазвенели стекла, что-то с треском посыпалось с крыши, и запахло горелым. Все сбежались в холл, посмотреть, что стряслось, но разрушений заметно не было. Виновник беспокойства стоял посреди гостиной взъерошенный, перепачканный сажей и очень удивленный почему-то. Первым к нему, по всей видимости, подоспел отец, потому что именно он нависал над Юджином как скала и внимательно ощупывал: быстро пересчитал пальцы на руках (было по пять на каждой), повертел, проверил, что из дырок на футболке не течет кровь, и сурово сказал:       — Так!       Юджин после осмотра обрел дар речи.       — В расчеты закралась ошибка, — поправив сбившиеся на бок очки, сказал он. — Наверное, спички были неподходящие… А может быть, в жидкость для розжига добавляют вместо парафина слишком много горючки — без полноценных химических исследований я ведь никак не могу это проверить! А все потому…       — В ушах не звенит? — перебил его Фостер, внимательно заглядывая мелкому в глаза.       — Нет. Но я отправлю претензию производителю газировки! Заявлено, что толщина алюминия в банке не меньше ноль шестнадцати миллиметров, но я подозреваю, что они врут. Экономят на металле в ущерб качеству!       — Обязательно, — оборвал отец. — Сразу после порки и отправишь. Живо в душ и переодеваться. Жду тебя через десять минут! — Он обернулся к остальным: — Инцидент исчерпан. Расходитесь.       Никто не ушел. Все остались. Перепалки между отцом и Юджи всегда привлекали зрителей — было в них что-то странным образом захватывающее: все равно что смотреть на соседский пожар.       — После какой это еще порки? — возмутился мелкий. — Я проводил опыт! Занимался самообразованием! Да, не все прошло гладко, как я планировал, мне есть еще над чем поработать, но неужели в этом доме детей наказывают за любознательность? Это был эксперимент!       — Несанкционированный! — строго отчеканил отец и посмотрел на часы. — У тебя девять минут.       — Конечно, несанкционированный! Ради науки приходится идти на жертвы… — не унимался Юджин. — Между прочим, я уже месяц пытаюсь выбить себе дома лабораторию! Кладовка под лестницей идеально для этого подходит, как и гараж, но ты саботируешь все мои предложения!       — Кладовка занята под хозяйственные нужды. Гараж занят автомобилями. И я не саботирую, а держу тебя в безопасных рамках, выбирай выражения! Конец дискуссии. Восемь минут, сорок секунд.       — Всегда так! — младший раздраженно топнул ногой. — Ты ограничиваешь поле применения моего таланта…       — И делаю это для твоего же блага, как и для блага остальных. Твой талант часто бывает… взрывоопасен. Восемь минут, двадцать две секунды.       Стоявший рядом с Максом Эндрю толкнул его плечом и прошептал:       — Мне интересно, что будет, когда кончится время?       — Вряд ли что-то хорошее… — ответил Макс.       — Я принял все меры безопасности, — продолжал спорить Юджин. — Опыт со взрывчатыми веществами проводился на открытом воздухе, — мелкий принялся загибать перемазанные черным пальцы, — вдали от дома и легковоспламеняющихся предметов. На мне были очки. В этот раз даже стекла в доме не пострадали! Не говоря уже о других ценностях…       — А тебе не приходило в голову, — тихо спросил отец, — что ты лично представляешь для меня куда бо́льшую ценность, чем все стекла в этом доме? Что твое здоровье для меня важнее любых экспериментов и пустой демагогии? Восемь минут, Юджин, и время стремительно кончается!       Мелкий замолчал. Он обиженно поджал губы, фыркнул и побежал наверх, яростно топоча по ступенькам лестницы. Папа скрестил руки на груди и тяжело вздохнул. Джилл положила ему руку на плечо и что-то сказала на ухо.       — Я помню, — ответил тот.       Все стали расходиться. Эндрю ушел тренировать трехочковый бросок в корзину. Мама повела девочек в кухню, по пути раздавая указания, чем и как помочь с готовкой. Макс заметил, что последнее время она в минуты, когда отец доставал ремень, всегда старалась ненароком оказаться где-то поблизости: на веранде, на кухне или вовсе в гостиной. Даже если на первый взгляд никаких дел у нее не было, они все равно находились. Она никогда не вмешивалась в папины наказания, но само ее присутствие рядом действовало успокаивающе. Это было еще одно наблюдение, которым Макс пока не успел ни с кем поделиться.       Сам Макс пошел было в спальню, чтобы перед обедом попробовать на зуб очередную головоломку из тех, что отец регулярно ему приносил, но столкнувшись у дверей ванной с мокрым и недовольным Юджином, уже отмытым и переодетым, который шел, нахмурившись, получать свою порцию ремня, передумал и задержался на лестнице. Нет, подсматривать за поркой младшего брата он вовсе не намеревался и остался скорее из чувства сострадания — помочь мелкому он никак не мог, папа явно был неумолим, — но отчего-то захотелось быть поблизости, просто на всякий случай. Совсем как маме, наверное. Он сел возле перил, привалившись спиной к стене и скрестив ноги, и стал прислушиваться к происходящему в гостиной: папа что-то коротко выговаривал, Юджин как обычно спорил. Потом послышались шлепки и тонкое попискивание. После каждого шлепка папин бас спрашивал: «Это ясно?», а тонкий голосок отвечал: «Ясно», с каждым разом забираясь все выше, пока не стал похож на звон колокольчика.       Макс вздрагивал, представляя, как ремень впечатывается мелкому в зад, а от писка Юджина у него сжималось сердце. Наконец он не выдержал и заглянул вниз: Юджи лежал на диване со спущенными до колен штанами, а папа сидел рядом и, запустив пальцы сыну в лохматую макушку, снова что-то выговаривал — уже без ремня, но не менее требовательно. Мелкий тряс головой, явно не соглашаясь, но отец не отставал и все говорил и говорил, пока Юджин не буркнул: «Ладно» — и не натянул штаны на порозовевший зад. Порка кончилаcь. Стороны пришли к консенсусу. Можно было спускаться, не рискуя наткнуться на новую ссору.       За обедом снова царил мир. Все наслаждались едой и тем, что можно никуда не спешить. Только Юджин выдал разок недовольно что-то про Джордано Бруно, про то, что того тоже не сразу оценили по заслугам, и вообще, что жизнь интеллектуала — это бесконечная борьба с человеческой тупостью и косностью, но мама назвала мелкого «деткой», обняла за плечи, положила еще лазаньи, и он успокоился.       Папа на тираду Юджина, казалось, не обратил внимания, но взгляд у него сделался мягче. Хоть он ничего и не ответил на претензии — ни про Джордано Бруно, ни про косность и тупость некоторых членов семьи, — а волны строгости, которые так и бежали от него кругами во время спора с младшим сыном, сошли на нет. Это чувствовалось.       Макс подумал, что иногда отец молчал, потому что боялся сболтнуть лишнего. Его немногословность была отличной ширмой для прикрытия ума, находящегося в смятении. Макс даже пробовал одно время перенять эту папину манеру общаться короткими фразами и многозначительными взглядами, но ничего не вышло: все сразу спрашивали, на что он обиделся и почему дуется, так что он это дело быстро бросил. Наверное, чтобы вести себя как отец, и чтобы это выглядело органично — решил Макс, — нужно было родиться Нилом Фостером с его невозмутимостью, рентгеновским взглядом и бровями, способными выражать десять разных степеней сердитости.       Лазанья была великолепна. С фирменным маминым салатом из крошечных помидорок и сладкого перца, заправленного фирменной маминой заправкой, обед улетел со свистом — все наелись от пуза. Макс даже подобрал куском хлеба остатки соуса в сотейнике.       После обеда они с Эндрю сменили Крис и Кети на кухне в обмен на уборку террасы, помыли посуду и навели порядок. Потом все снова разбрелись по дому, и каждый занялся своим делом.       Полчаса Макс поломал в спальне голову над особенно хитрым лабиринтом в деревянной коробочке, в котором шарик следовало загнать между двух иголок под таким невероятным углом, что это казалось невозможным, а потом, когда разгадка нашлась легко — нужно было лишь перевернуть игрушку вверх дном — снова заскучал. Он решил, что ему стоит найти мелкого и поговорить с ним. Может быть, как-то утешить после наказания или подбодрить. Еще хорошо было бы придумать и пару едких слов для отца и напомнить ему, что он, Макс, таких методов вообще-то не одобряет. Надежды переубедить папу по части ремня было мало, но Макс помнил, что вода и камень точит, и попыток не оставлял. В прошлый раз их спор кончился на том, что Макс доказывал отцу, как порка отдаляет детей от взрослых и токсично действует на семейные отношения. Возможно, стоило развить эту мысль. Например сказать о том, что семейные узы не должны превращаться в кандалы, а любознательность младшего можно повернуть в мирное русло и без ремня. Очень уж хотелось помирить папу и Юджина.       С этим намерением он и вышел из комнаты. Дошел до лестницы, раздумывая, как бы начать разговор с отцом и о том, какие слова подобрать для мелкого, и замер на верхней ступеньке: внизу, в гостиной, на диване снова лежал с книжкой папа, а поверх него, раскинув руки и ноги и прижавшись щекой к его широкой груди, лежал Юджин. Мелкий, кажется, спал, и папа чуть придерживал его за поясницу, чтобы тот не свалился. От былой ссоры не осталось и следа, и в этой сцене было столько нежности и искренней любви, что все слова сразу показались лишними.

3

      Гроза началась ночью, в половине первого. Макс проснулся от рокота, с которым буря прочищала горло, и посмотрел на часы. Дождь шел уже давно. Капли стучали по карнизу со звонким лязганьем, вода журнала в водостоке за стенкой. Гром разбудил всех: на соседней кровати сонно завозился Юджин, Эндрю тоже что-то недовольно заворчал.       Вообще-то спать в дождь было классно. Под шум капель по крыше сон приходил крепкий и сладкий, но стихия явно только набирала силу, и мощь ее пугала. Ветер крепчал. В противоположном углу спальни Эндрю встал, чтобы прикрыть окно, из которого потянуло холодом.       На миг шум бури и дождя стих. Потом сверкнуло так ярко, что осветило всю комнату, будто за окнами кто-то поставил огромную вспышку.       — Раз Миссисипи, два Миссисипи, три Миссисипи, — принялся шепотом считать Юджин. — Четыре, пять…       Гром ударил на счет «шесть».       — Чуть больше мили, — прикинул он. — Близко.       В коридоре тихо открылась и закрылась дверь. Быстрые шаги пробежали мимо.       — Девчонки! — усмехнулся младший. — Кети, наверное. А может, и обе.       Снова сверкнуло и почти тут же грохнуло. От сильного порыва ветра загудели за окном провода, а по стенам побежала мелкая дрожь, как будто у дома случилась судорога.       Кровать под Юджином скрипнула. Он вздохнул прерывисто, будто плача, потом сказал: «Да ну его!» — и сам рванул с постели, унося на плечах одеяло. Дверь он оставил открытой, и из коридора послышалось недовольное: «Ну, мам! Ну, пап!». Потом снова стало тихо, только ветер стонал в вентиляции.       — Эй? — послышался голос Эндрю. — Ты идешь?       — Вот еще! — сонно буркнул Макс.       — Брось, не тяни. — Эндрю уже стоял в дверях, как привидение натянув одеяло на голову. — Традиция есть традиция. Последний спит с краю.       — Развлекайтесь, детки, — проворчал Макс.       Он решил, что попробует опять заснуть. Завернулся плотнее в одеяло, зажмурился. Даже успел задремать, когда пол в спальне вздрогнул в очередной раз, а вспышка света пробилась даже сквозь закрытые веки.       Гроза приближалась. Буря рвалась в дом, но не могла попасть внутрь, и от этого, казалось, только больше свирепела — стучала по крыше, скреблась в окно, трясла на улице деревья, раскачивала фонари. Макс не боялся грозы, но ему невольно передалось настроение Юджина, Кети, Кристины и Эндрю, которые, он был уверен, уже заняли места под боком у мамы с папой. Не было ничего стыдного в том, чтобы во время непогоды, когда становится страшно или просто очень неуютно, забраться ко взрослым в постель — так, по крайней мере, все говорили. По этому поводу даже имелось отдельное правило на доске, разрешающее ночевать в родительской спальне. А правила — это уж не шутки, правила — вещь серьезная. Уж если Фостер разрешил что-то официально, значит, общий настрой по этому вопросу был самый решительный.       И все же Макс колебался. Червячок сомнения точил его душу: а если он окажется там лишним? А если ему банально не хватит места? В конце концов кровать у Джилл и Нила не безразмерная. Насколько унизительно будет одному возвращаться обратно под жалостливыми взглядами? Насколько неловко будет стоять там с одеялом и мямлить, что не так уж ему и хотелось, что он просто ошибся дверью, и прочую чушь. Может быть, лучше не стоило даже пробовать?       В опустевшей спальне вдруг стало ужасно неуютно. Развороченные постели, оставшиеся без хозяев, при вспышках молний выглядели сиротливо и жутко. Тени на стенах складывались в причудливые узоры, которые, как на зло, напоминали всякую гадость: костлявые руки с узловатыми пальцами, пауков, скелеты, зубастые пасти… А еще становилось холодно! Макс завернулся в одеяло, как сосиска в тесто, и даже спрятал внутрь нос. Это не помогло — мысли в голове окончательно прогнали сон, а холод стал забираться за ворот пижамы.       — К черту! — выругался Макс и спустил ноги с кровати.       «Сделаю вид, что шел в туалет, и захотел просто заглянуть, — решил он. — Вот и все. Скажут, что мест нет, а я в ответ только хмыкну!»       Он прошлепал к выходу из спальни, потом вышел в коридор. Потоптался немного у лестницы. Набрался смелости и заглянул в спальню взрослых, чуть приоткрыв дверь. Кровать родителей вместила всех: Кристина и Эндрю оказались каждый со своего края, а Юджин и Кети по центру, между папой и мамой. Одеяла были навалены сверху горой. И да — свободных мест явно не было. Макс уже хотел так же тихо прикрыть за собой дверь и ретироваться, пока его не заметили, но тут папа сказал:       — Ну, наконец-то! Теперь все в сборе.       А мама помахала рукой, выглянув из-за груды одеял:       — Давай сюда, милый. Мы придержали местечко. Только брось одеяло, тут и так перебор.       И Макс стал послушно пробираться через локти, спины, колени и попы. Родственники расступались нехотя, один Юджин подвинулся резко, стоило ненароком наступить ладонью ему пониже спины. Из одеял Фостеры явно пытались собрать что-то вроде вигвама, но бросили работу на полдороге, и теперь они валялись кое-как, где-то в два слоя, где-то в три, где-то в один.       Лечь удалось только боком, втиснувшись между мамой и Кети. От мамы пахло миндальным кремом для рук, от сестры — банановой жвачкой и каким-то средством для волос. За окном ревела буря, гроза кидалась молниями и гремела, как каторжник цепями, дождь барабанил по крыше. А тут, в постели родителей, было тепло, тесно, немного щекотно, неловко, смешно, но уютно и хорошо. Кто-то лягнул Макса в живот, кто-то толкнул локтем. Но, несмотря на неудобства, быть частью гнезда Фостеров оказалось очень приятно. Уже засыпая, уткнувшись носом в мамино плечо, он подумал, что с этой семьей ему все-таки очень повезло.       — Фу! Юджин! — закричала вдруг Кристина, и вся постель снова зашевелилась, заколыхалась, недовольно заворчала, захихикала.       — В чем дело? — строго рявкнул папин голос. И началась свалка:       — Он шептуна пустил!       — Неправда!       — Правда!       — Нет, не я! Она сама пердит!       — Кто? Я?!       — А может, это Эндрю!       — Или ты!       — Или Макс!       И снова перепалку пресек отец:       — Ну-ка тихо все! Немедленно спать и без всяких концертов! — и в наступившей тишине признался: — Это был я. Всем спокойной ночи.