Ибо он свет в моей тьме

Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга.

— От Иоанна 13:34

      При жизни в тебе было слишком много гнева на других людей. В твоём сознании не было понимания, что у действий есть последствия.       Здесь холодно.       Перед смертью у тебя была попытка попросить у всех прощения. К тебе только тогда пришло осознание, что не стоило злиться, не стоило гневаться. Что бы не произошло, нужно любить друг друга.       Холодно. Прямо обмораживает.       Они вряд-ли тебя по-настоящему простили. У тебя были с некоторыми ссоры, но дети... они постарались втолковать тебе, что всё хорошо, что не стоит бояться.       Все предпринимают попытки дотянуться до чего-либо, за что можно ухватиться. Ты тоже, когда-то, но сие час лишь реже и реже. Однако ты всё чаще и чаще беседуешь с грешниками подле. Ты уже не ощущаешь тесноту. Ты слушаешь их истории, их сожаления, обиды, злости, и ты улыбаешься им в ответ с некоторым желанием плакать. То ли от счастья, то ли разочарования.       ...Плакал бы Господь, узнав, что творили люди?       Тебе стоило прислушаться. Стоило обнять их, попросить искреннего прощения, от всей души, со всем сердцем и светом, но перед смертью тебе не хватило сил. Тебе тогда оставалось лишь запереться в своей квартире, ощущая уходящие силы. Не было желания, чтобы кто-нибудь видел тебя в подобном свете. Смерть довольно некрасивая вещь.       Ты слушаешь этих грешников. Иногда приходилось их называть «бедными». Бедные грешники. Подростки, дети, которые не прожили ни секунду во взрослом разуме. Люди с других веков, люди старше, люди младше тебя. Тебе хочется их всех выслушать. Это наполняет тебя какой-то энергией, стремлением тянуться к поверхности воды и не падать на дно, не видеть темноту, а тянуться к свету. По-настоящему. По-настоящему хотеть любить всех этих людей, хотеть их простить и понять. Они высказывались тебе, и это, кажется, наполняло их смирением. Что-ж, для каждого своё.       Тебе это приносит спокойствие, понимание, но не смирение. Смирение есть лишь к тому, что что-то ужасное в мире случилось. Река превратилась в океан.       Проходит год с того момента, хотя в таких местах невозможно уследить за временем. Возможно с твоего попадания сюда прошли века, тысячелетия, миллионы лет. Бог лишь знает.       Ты снова предпринимаешь попытку дотянуться до чего-то вслепую, схватиться за опору и взглянуть на мир, но из-за тесноты это почти непостижимо. Однако тебя что-то выталкивает из-под ног наверх на несколько мгновений, и ты ужасаешься.       Вечность требует лишь одного мгновения.       Ты навсегда запоминаешь, что берега нигде нет. От шока твои силы резко покидают тебя, ты практически тонешь, медленно погружаясь в темноту, подальше от пучины хаоса и поближе к смирению. Ты оглядываешься, по большей части везде темнота, не в силах поверить, что случилось что-то настолько ужасное, и тебе остаётся только гадать, что именно. Видя какой-то свет на глубине, зеленоватый оттенок, как прекрасной природы, которую тебе не приходилось созерцать долгие годы, ты подплываешь поглубже, задыхаясь, почти с ощущением, будто тонешь, но ты-то знаешь, что Ад просто так тебя не отпустит.       Это было похоже на фонари, на уличные лампы. Ты умиляешься, вспоминаешь деревья, сад своих родителей, цветочные клумбы своих детей, кусты в парках. Это всё наполняет тебя ностальгией. Впервые чем-то похожим на радость.       Здесь, недалеко от самого дна, от темноты, страха, но в то же время смирения, есть источники света. Ты тянешься к одному и крепко хватаешься, чтобы тебя не унесло ни вниз, ни наверх. Похожи, эти фонари здесь были ещё до затопления, ещё когда Стикс носило название «река Стикс». Тебя немного покачивает, но данное место сильно успокаивает тебя. Сильнее, душевнее, чем изложения и исповедания других грешников.       Ты впервые улыбаешься; хотя и ощущаешь боль несоизмеримых масштабов, твоя душа благоухает, как цветок.       До тех пор, пока ты не смотришь наверх. Очередная вспышка молнии, и всё бы ничего, как ты видишь наверху, там, возле поверхности воды... что-то огромное, извилистое, страшное.       Молнии так же коротки, как и вечность, но тебе даже мгновения хватило, чтобы осознать, что даже в Аду у действий есть последствия. Ад — не конец. Ад лишь новая ступень ответственности, при этом с мучениями последствиях прошлого.       Грешники, которые смирились... почему их так много? Это чудище настолько сильно выросло. В последний раз тебе пришлось созерцать того монстра, это было так давно, но ты это помнишь, как вчера, как настоящее, как мечты о будущем. Это и твоих рук дело, сомнений в этом нет. Тебе исповедались слишком много грешников, твои уши слышали слишком много слёз, твои глаза успокаивали своим взором слишком много лиц.       Хотя при жизни исповедаться часто приходилось именно тебе. В тебе была ненависть к этому занятию. Настоящая ненависть, такая же резкая, как гнев. Признавать ошибки всегда страшно, но ради своей души твои губы говорили то, чего не хотели рассказывать даже Богу, но Бог тебя слышал и прощал через добрые руки служителей.       Фонари мигают, но не выключаются, предоставляя вечный источник света для тех, кто передумал мириться. Старые, но не ржавые. Они повидали многое.       Ты отпускаешь фонарь, не в силах это всё сдерживать, и уплываешь, куда глаза глядят. Не на поверхность, не на дно, куда-то прямо, куда именно — покажет судьба. Твоё тело болит за всё время пребывания в Гневе, в Аду, среди таких же, как ты, но ты плывёшь прочь, хоть и слабо, хоть и больно, хоть и хочется стать единым целым с массой тех, кто перестал бороться за свет.       Ты плывёшь. Слишком долго плывёшь.       Здесь не так тесно, как наверху. Можно сказать здесь вообще не тесно.       ...       Вероятно, проходят годы твоего плаванья в страхе, плавания посередине, между хаосом и пустотой, плавания без чужих исповеданий, плавания, когда тебе хотелось кричать, плавания, когда в действительности крики выходили из твоих губ. Крики были не гневными больше, как при жизни, скорее вынужденными, ведь достаточно накопилось от чужих.       Однажды ты останавливаешься плыть. Твои мышцы хотят продолжать бесконечное движение, но ты борешься, и тратишь силы лишь на то, чтобы оставаться на месте.       Ты вновь осматриваешься. Везде темно, кроме верха, какой-то проблеск света есть. Впереди темно. На поверхности, кажется, есть берег. Ты решаешься выплыть, расталкиваешь других грешников, но без ярости, без злорадства, без желания насолить. Тебе с удивительной лёгкостью удаётся вынырнуть и ты вдыхаешь солёный воздух чуть ли не впервые за годы бесцельного плаванья в медиуме. Ты оглядываешься, хоть и придётся жмуриться от боли. То ли к счастью, то ли к несчастью, подплывает паром, это был не берег. Но очень медленно и лениво плывёт, так что кажется, что он стоит.       Истинные служители. Святые паромщики.       Ты без чувств — в душе больше не осталось гнева на людей — тянешься, кашляешь короткое время, и, немного погодя, кричишь во всё горло, даже не думая о том, что твои лёгкие не приспособились к отсутствию воды в них. Воздух ощущался больно. Слишком долгое плавание заставляет тело привыкнуть к страданиям, к горечи, к тому, что оно окружено болью и гневом. — Паромщик!       Ничего не происходит. Ты не сдаёшься. Ты чуть ли не впервые в своей жизни, двойной, кричишь не со зла. — О милый паромщик!       Ты остаёшься на поверхности и ещё ни разу твои плечи не погрузились в воду с того момента, как тебе пришлось вынырнуть. Ощущалось странно. Ты оглядываешься, пытаясь высмотреть берег. Где-то... где-то должен быть. Ты с грустью вздыхаешь и поднимаешь голову вверх.       На краю показывается голова паромщика. Он тебя слышит. Действительно служитель Бога. Трудно рассмотреть его, насколько много стало душ, что теперь судно должно быть настолько огромным, но это является возможным, если постараться. А ты стараешься, и тянешь руки вверх. — У меня нет того, что дать тебе взамен, но прошу я тебя, от души своей, от воли своей, что свет Его, того, кому я молюсь и дарю свою веру, снизошёл и дал мне знак!       Тот выслушивает тебя, но, кажется, пожимает плечами. А всё из-за того, что у тебя никогда не было монет. Слишком человечно. Возможно и из-за того, что паромщики тебе делали замечания, ловили на том, как тебе изливали душу, ловили на том, как твоя поддержка успокаивала гневных, ловили на том, как твои действия пытались упростить свои страдания.       Тебя завлекают руки обратно, и ты, прежде чем снова погрузиться в воду, ловишь последний вдох свежего, морского, но холодного и больного воздуха. Нырнув, ты осматриваешься в какой раз, другие тебя расталкивают, неосознанно бьют и прижимают, заставляя тело получать синяки и раны. Но ты не злишься, лишь позволяешь им вернуться на свои места, обматерить тебя, проклясть и обозвать.       Даже если бы тебе дали новых сил... Твоя душа не будет гневаться. Нет смысла. Этих грешников нужно понять. И ты их понимаешь. Твоя память повидала достаточное, чтобы относиться к другим с пониманием. С пониманием, которое тебе нужно было отдавать другим при смертной жизни.       Ты снова хочешь поплыть, но уже в поисках берега. Узнать, насколько много тут таких, как ты. Тебя тянет кто-то за руку вниз, и ты охотно повинуешься, стараясь выплыть из-под тесноты. Напротив тебя плавает маленькая душа. Разгневанный, бедный ребёнок. — Тебя не слышат, — говорит он или она. Принадлежность к полу тебе не важна больше. Не так, как в смертной жизни. Ты различаешь его речь, за все годы пребывания тут вода больше не является помехой для разговоров. — Слышит. Слышит весь мир, — отвечаешь ты ему. У тебя появляется желание и этого ребёнка выслушать, послушать его истории. Судя по всему, все эти исповеди стали частью привычки; плаванье меньше занимало времени в твоей грешной жизни, чем попытки понять других, — Слышит Бог. — Если бы нас слышали... — лицо ребёнка кривится, похоже, бедняжка вот-вот расплачется. Ты не сможешь вынести слёз в очередной раз. Ты ничего не отвечаешь и в спешке уплываешь мимо собеседника. Своих бед тебе и так достаточно стало, чтобы больше было невозможно слушать чужие. Ты слышишь голос сожаления позади себя, который стремительно утихает по мере того, как ты всё дальше плывёшь: — Бог не слышит нас! «Слышит» сразу же думаешь ты, не понимая, как у кого-то не может быть такой же твёрдой веры в Создателя, как у тебя.       Твоё лёгкие желают воздуха. В принципе, за глоток его и борются грешники у поверхности. Тратят так много сил, чтобы ощутить мимолётное наслаждение, прежде чем опять начать сначала. Твоё тело каждую секунду хочет выплыть, тоже глотнуть опьянения, но ты противишься. Тебе удалось научиться жить и в такой боли.       Ты плывёшь, обозреваешь борозды океана, по большей части везде темнота, однако иногда снова показывается внизу свет от зелёных фонарей. Каждый раз тропинка другая, и тебе даже любопытно, кто это всё поставил: Бог или предыдущие паромщики? Если Бог, то почему Он позволил, чтобы всё затопило? Разве свет — не символ Его любви и прощения?       Зачем ты плывёшь?       Эта мысль к тебе приходит так резко и неожиданно, что ты даже хочешь остановиться, но всё равно продолжаешь своё дело.       Зачем...       Ты смотришь вверх. Мутно. Грешники затмевают свет. Там сверху и так не лучшая погода. Вспышка молнии даёт тебе понять, что где-то вверху берег — вот более-менее светло, а вон темно.       Ты неспеша всплываешь, и навязчивые мысли только продолжают и продолжают приходить.       Зачем ты плывёшь? Что именно ты хочешь сказать Богу? Почему Бог позволяет страдать? Почему уроки жизни должны предполагать страдания?       Тебя эти мысли вводят в грусть. Истинную. В тебе нет уверенности, приходилось ли тебе раньше видеть, как другие грешники ощущают эту грусть. Грусть приводит к смирению... Тебе впервые хочется плакать. По-настоящему, из-за собственных мыслей и ощущений. Тебе доводилось ощущать боль в глазах из-за слёз, которых не было видно во время твоего плаванья, но они были всего лишь частью реакции твоего тела на постоянное нахождение в воде без глотка воздуха. Сейчас всё по-другому. Когда тебя только отправили в это место тебе хотелось кричать, разрывать на куски всё живое, злиться. Сейчас... лишь плакать.       Ты только сейчас замечаешь, насколько холодная вода. Ты будто плаваешь во льде. Тебе хочется тепла. Ты прямо просишь его; не требуешь, как в начале твоих пыток. Когда твоя мать ещё родила тебя или когда тебя только выкинули сюда. Тебе хочется почувствовать тепло Господа, ощутить, что тебя любят по праву рождения, по праву того, что ты существуешь, как родители любят — или должны любить.       Ты подплываешь к поверхности, и почти уверяешь себя, что здесь берег. Как ни странно, тут мало грешников, хотя обычно возле берегов наоборот. Ты приоткрываешь глаза, но солёная вода тут же попадает в них. Это ранит, хотя раньше подобного не случалось. От краткого испуга ты пытаешься сделать вдох, но, как и ожидается, не можешь. Ты начинаешь кашлять и задыхаться. Этого тоже раньше не было.       Ты чувствуешь, как тело опять плачет, как слёзы льются, но не покрывают твои щёки, вместо этого благополучно смешиваясь с океаном. Возможно океан был создан из слёз. Тебе не достаётся времени думать об этом.       Ты жмуришь глаза и тянешься вверх, только твоя рука знает, где берег, ты же, в свою очередь, ничего не видишь. Это навевает на тебя истинное отчаяние. Тебе казалось, что, проделав огромный путь с исповеданиями других и плаванием в боли ты больше не будешь так делать, как доводилось раньше, один в один с другими грешниками. Какая же это ошибка была.       Слёзы льются, смешиваются с океаном. Ты начинаешь сомневаться, что это реакция организма на этот раз. Тебе хочется кричать, но твою глотку занимает борьба за воздух.       Внезапно ты ощущаешь что-то на своей руке. Это не мокрота, это не ветер, это даже не капли дождя, которые быстро смешиваются по ощущениям с водой на твоей руке. Это прикосновение настолько резкое, что ты замираешь. Не убираешь руку, и не тянешься к тому, что тебя коснулось. Тебе даже кажется, что все эмоции, все истерики и навязчивые мысли в твоей душе тут же затухают. Прикосновение любящее, нежное, но твёрдое и уверенное. Ты не противишься. Ты чувствуешь что-то в своей ладони, чувствуешь, как тебя тянут наверх, как падшего товарища.       Теперь ты замираешь, не в силах даже сопротивляться собственному телу — осознание того, что тебя действительно кто-то, серьёзно, кто-то тянет наверх, слишком велико.       Ты чувствуешь резкий ветер на своих плечах, который, ввиду своей силы, ощущается как мороз. Потом твой живот чувствует его, ноги, стопы. В конце концов, ты делаешь резкий вдох, начинаешь кашлять, и вскоре... падаешь на грунт. Вода буквально выплёвывается с тебя, хотя у тебя такое ощущение, будто из тебя выходят лёгкие вместе с мясом. Кто бы не вытянул тебя с пучины хаоса терпеливо ждёт; можно сказать по тому, как ничьи руки тебя не трогают. Ты опираешься ладонями, сжимаешь в кулак, хватаешься за землю, как приходилось хвататься за мать, твои ногти все в грязи, ты жмуришь глаза от боли без желания видеть свет.       Проходит, кажется, несколько минут, когда твой кашель понемногу стихает. Ты вытираешь глаза тыльной стороной руки, избавляясь от воды и слёз, потираешь руки от грязи, хотя она, похоже, всё же не хотела уходить с тебя. Что с тела, так и с души. Ты приоткрываешь глаза. Не зная, на что надеясь, ты удивляешься, что действительно на грунте, это не твоя галлюцинация, не твоё воображение о том, как тебя кто-то прощает.       Только полностью открыв глаза ты потихоньку начинаешь улыбаться. Грунт. Земля. Матерь-природа! Это... грязь? Действительно. Что за чудеса?       Краем глаза ты видишь синий оттенок света. Присматриваясь поближе к земле, ты додумываешься, что это не от земли исходит и это не в твоих глазах плывёт от того, что света нормального-то тебе не виделось за годы пребывания тут (возможно, даже на Земле тоже). Ты тут же поднимаешь голову.       Святые небеса.       К тебе приходит саркастичная мысль о том, что людей очень просто удивить. — Не бойся, грешник.       Ты сцепляешь ладони и непроизвольно подносишь к груди, еле держась на одних коленях, даже твой краткий кашель не беспокоит. К тебе приходит мысль, что много слишком удивлений в твоей жизни было. Ты истинно изумляешься этому существу — то ли его красоте, то ли его нахождению тут. Очень чистый белый на доспехах. Довольно императорский золотой. А крылья, а нимб... будто мерцают светом Отца Всевышнего, и тебя это наполняет радостью.       Он протягивает к тебе обе руки и ты повинуешься, беря его ладони в свои. Тот настойчиво поднимает твою физиономию на ноги, а ты ни капли не противишься, да и в тебе нет желания. Ты замечаешь статику в его теле, как его с каким-то определённым ритмом поднимают и опускают его собственные крылья. Тебе определённо нравится эта стабильность.       Тебе приходилось слышать о нём от других грешников, точнее, о его деяниях, тебе приходилось участвовать в распространении слухов различных о нём, но в тебе нет полной уверенности в том, что это он. Действительно он. — Гавриил?.. — проговариваешь шепотом ты на одном дыхании. Невиданным образом тот тебя слышит и через гром, дождь, всплески волн и мутные крики под водой. — Верно, — ты нервно улыбаешься в ответ, от его прикосновений по тебе проходит электрический ток, который заставляет твоё сердце трепетать. Будь Господь прикоснулся к тебе, что бы тебе пришлось ощутить? Странная мысль для раздумья, сразу же думаешь ты, ведь и так знаешь, что ответом будет «счастье», — Наслышались мы о тебе.       Твоя улыбка немного утихает. — О тебе приходили жалобы, — говорит тот твёрдо, но без злости или жёсткости.       Те паромщики о тебе рассказывали? Разве это возможно? Что было в твоих действиях плохого? — Однако в твоих деяниях я не вижу худого замысла, — по причине, которая известна только самому Гавриилу и Господу, тот всё ещё держит тебя за руки, — В тебе есть преданность идти за Богом.       Ты тут же киваешь. За Иисусом. За сыном Божьим и самим Богом. — Мы должны любить, — отвечаешь ты ему, будто поясняешься, — ...друг друга, — добавляешь и мягко улыбаешься. Само нахождение архангела возле тебя окутывает тебя любящей аурой, будто очищает тебя от боли и холода. Из твоей головы и на самом деле вылетел тот факт, что лёгкие до сих пор хотят кашлять, что ветер будто режет твою кожу. — Однако ты вот здесь, на этом месте, где стоишь.       Ты опускаешь голову. — Ко мне не приходило осознание, — твоё сердце наливается кровью и виной. — Человечество твоим бременем было, не целью, не делом, — ты соглашаешься, кивая головой, и тебе стыдно, что при жизни, даже с полной верой в Господа, в тебе было слишком много злости и ненависти на ближних.       Ты снова немного кашляешь, но находишь силы сдерживаться. Если бы до тебя эта мысль ещё раньше дошла!.. Возможно, тебя бы тут не было. Ты немного дрожишь от холода. Вот цена за ненависть к людям.       Что подумает Господь о тебе? Что думает Господь о тебе? — Эти люди. Они так страдают, — ты осмеливаешься поднять голову и посмотреть на Гавриила, и хотя глаз его не видно, невидимый зрительный контакт тебя всё равно успокаивает, — Дети, подростки, люди, которых бросили, люди, которых предали... Гнев лишь реакция грустного ума.       Гавриил предпочитает не отвечать на это заявление. По крайней мере, какое-то время. — А ты, грешник? — спрашивает тот, и ты не можешь определить тон его голоса. Тот говорит это спокойно, но твёрдо, однако и без злости. — Мои глаза были слепы, — отвечаешь ему, поникнув головой. Да, это то, что тебе пришлось осознать во время своего плавания.       Какое-то время вы оба сохраняете молчание. Ты смотришь на землю, думая о том, в какой круг тебя бы отправили, если бы не гнев был твоим величайшим грехом. — Не рассуждения причина моего прихода, — ты поднимаешь глаза, пока тот говорит; навевает на тебя ещё большую неуверенность и сомнения. Сомнения не в нём, а в себе и своих прошлых действиях, — В твоих деяниях нет худого замысла, — повторяет он, и ты поднимаешь выше голову; твоё сердце наполняет трепет радость от того, что тебя понимают, — Ты можешь вернуться в свет.       Ты поднимаешь брови. Неужели... — Ты заблудшая овца, которую нашли потому, что она нашла себя и вернулась на путь истинный.       Ты помнишь эту притчу лично, тебе приходилось рассказывать её своим детям. Ты с очарованием на него смотришь и немного сжимаешь его руки в поисках поддержки и собственной уверенности, и ты и то, и другое находишь. — Тебе открыта дорога в Рай. «Это... Нет...» непроизвольно думаешь ты.       Ты с открытым ртом смотришь на Гавриила, твои глаза бегают по его лицу (или шлему). Тебе никогда не думалось, что твой опыт, твоя грешная жизнь здесь, в Аду, выслушивание самых глубоких секретов и тайн здешних грешников, твоё плаванье между смирением и хаосом, всё это приведёт тебя сюда... Даже у таких, казалось бы бесцельных, действий есть последствия. Твои губы бесконтрольно начинают дрожать, но ты улыбаешься, хотя и слабо — не из-за холода, ибо кажется, будто аура Гавриила тебя согревает, не из-за ветра, ибо кажется, что он больше тебе ни почём, не из-за того, что пребывание в Стиксе занимает силы, ибо кажется, что Гавриил и его слова возвращают тебе все моральные и физические силы.       Гавриил молчит, даёт тебе время обдумать информацию. Должно быть, он прекрасно понимает, какой это шок для таких, как ты. Вот так вот мучаться целыми годами, если не столетиями (смотря сколько времени прошло, а ты не знаешь), и затем к тебе приходит одно из воплощений Божественного света и говорит, что ты можешь пойти в Рай. Сравнение с заблудшей овцой наполняет тебя странной благодарностью и счастьем.       До определённого момента.       Твоя улыбка спадает и ты вспоминаешь всю свою жизнь. Двойную. Вспоминаешь свои крики, свою злость, свои ссоры, свои конфликты, свои и чужие слёзы. Ты немного качаешь головой из стороны в сторону. Потом сильнее и быстрее, но в конце концов останавливаешься. Твоё лицо кривится, хоть и со слабой силой и почти незаметно. — Нет, нет, нет, нет... Нет... — тараторишь почти шёпотом, сжимая и хватаясь за пальцы архангела, как привычно делать детям в ещё совсем юном возрасте, — Прошу, я не смогу...       Гавриил не отвечает и не убирает руки. Ты смотришь вверх на него, умоляя одними глазами и выражением своего лица. Истинным чувством вины. Оно почти затмевает свет, который протекает сквозь тебя благодаря появлению Гавриила. — Не надо, я прошу. Я не переживу память о своих грехах. — Твоя жизнь отмолила их, — тот говорит это не только со спокойствием, но и каким-то слабым недоумением. С другой стороны, ещё бы. Кто бы не хотел покинуть мучения и обрести желанный покой в Раю, бок о бок с Творцом?       Ты думаешь о том, что твоё сердце никогда не отмолится. — Они навсегда останутся в моей памяти. Они, как змея, кусают меня. Я помню всех, кто из-за меня плакал. Я помню всех, кто в ответ на мою ненависть прибегал к злости. Возможно, они здесь, задыхаются, из-за меня... Я не переживу эти воспоминания, — ты снова качаешь головой, и в глазах собираются слёзы, — Они и сейчас меня терзают. Я буду в любви и радости, но меня будут мучить сами воспоминания своей грешной жизни. О людях, которых надо было любить.       В глазах мутно из-за слёз, и ты даже чувствуешь, как несколько скатываются по твоим щекам. Ты каким-то образом отличаешь их от капель дождя — слёзы тёплые, дождь холодный. Как бы тебе сейчас не хотелось плакать!.. но ты плачешь, хотя знаешь, что бремя никогда не уйдёт с твоей души. Ты слышишь тихий вздох от Гавриила, который наполнен то ли непониманием, то ли разочарованием. Тебе жаль, тебе не хочется слышать это, но ты буквально не справишься. Ты будешь жить в белизне и любви Отца, но зная, что за грязные дела тебе приходилось совершать... Нет. Ты попросту не сможешь.       Гавриил поднимает одну руку из твоей хватки и вытирает слёзы с щёк тыльной стороной. — О людях, которых моё сердце тогда не любило, — добавляешь ты, и хоть прикосновение радостное... тебе всегда будет печально.       Ни один ангел не отмоет твоё сердце. Ты закрываешь глаза на некоторое время, прильнув к его руке. Тебе даже хочется почувствовать так же руку Господнюю. Какое-то время ты наслаждаешься прикосновением, хотя твои мысли заняты памятью о своей смертной жизни. Нет, это невыносимо. Ты открываешь глаза, в них всё ещё есть слёзы, и ты смотришь на Гавриила. Ты тянешься к его груди, но тот отстраняется, хотя сохраняет контакт своими руками. Вместо этого ты складываешь ладони у сердца, почти молясь. — Милостивый Гавриил, прошу, молю всей душой. Если воля Господа, Отца и Бога моего, простить и пощадить меня, то молю тебя исполнить её... окончи мои страдания.       Тот разрывает контакт с твоим лицом и складывает руки на груди. Он прекрасно понимает, что именно ты просишь, но не реагирует. Считается ли это самоубийством? В твоей голове промелькает мысль о том, что он и сам не уверен, но ты сей же час откидываешь её — Гавриил напрямую выполняет волю Отца, он знает. — Твоё сердце стучит ради любви, но телу знакома только боль, — говорит он тебе, и ты киваешь, по какой-то причине слёзы больше не текут. Тебе казалось, что плакать можно будет вечно в этом месте, но ты понимаешь, что в присутствии ангела все страдания проходят и все раны лечатся. В тебе есть желание, чтобы с тобой тоже так, чтобы тебя перестали уже мучить воспоминания.       Ты убираешь руки от груди, наблюдая за тем, как тот достаёт один из своих мечей. Ты не успеваешь увидеть какой. В ту же секунду тебя пронзает моментальная ноющая боль в груди, где-то в районе сердца. — Господь простил бы тебя, — он вынимает меч и ты прямо чувствуешь, как с каждым биением сердца с тебя вытекает больше и больше крови. Чувство неприятное, но это слабая цена за свою смертную жизнь.       Успокаивающие слова архангела заставляют тебя слабо, почти как от изнеможения сил, улыбнуться. Ты закрываешь глаза и падаешь на колени, еле держась, жизненные силы выходят из тебя так же стремительно, как твоя кровь. Хотя любовь к Богу и к Гавриилу остаётся в тебе, несмотря на то, что ты буквально лишаешься того, что определяет тебя в категорию смертных.       Бог. Ты внезапно распахиваешь веки и смотришь вверх, на возвышающегося Гавриила. «Что случилось с Господом?» непроизвольно думаешь ты, и тебе хочется себя ударить за такие мысли, но ты ничего не можешь поделать. — Простил... бы?       Гавриил всё ещё держит меч в руках, подле бока, но не в сторону тебя. Однако он молчит, не отвечает на твой, почти исполненный испугом, вопрос, и тебе даже хочется плакать. Ты покачиваешься и тебя чётко ударяет осознание о смерти, но ты, как ни странно, не передумываешь.       Твои веки наконец тяжелеют и ты падаешь. Ты никогда не узнаешь ответ. Однако, возможно, милость Гавриила в этом и заключалась.