Я рисовал тебя

В общежитии ночью тихо. Ким Сынмин потирает покрасневшие от работы за ярким монитором глаза и захлопывает крышку ноутбука, решая, что на сегодня с него хватит. Перед глазами всё ещё маячат, отпечатавшись на сетчатке, строчки цветастого кода, который Сынмин уже битый час пытался починить. Он уверен, что проснётся завтра с утра, увидит незакрытую строку и осознает, что весь сегодняшний вечер провёл впустую, пытаясь исправить несуществующий баг в структуре. «Ну и хрен с ним»‎ — думает парень, тихо приоткрывая дверь команты, чтобы не разбудить соседа, и мягкими шагами идёт на кухню. Убийственно яркий свет старой кухонной лампочки заставляет Сынмина зажмурится и он даже не сразу осознаёт, что тут есть кто-то ещё. Хван Хёнджин, отпивая из кружки с мемным принтом какую-то пахучую травами жидкость, с интересом наблюдает за приступом слепоты у соседа по общажной квартире. – Добрый вечер, – Хёнджин отставляет кружку на полинявшую клеёнку и салютует соседу. В другой руке у него была какая-то книга в мягкой обложке, вся потрёпанная, раскрытая где-то на середине. – Привет, – еле слышно и немного разочарованно отвечает Сынмин. Он-то надеялся, что спать улеглись все семеро соседей, и он наконец сможет посидеть один и в тишине, но… Никогда не угадаешь, что там на уме у других людей, и пора бы уже привыкнуть, что общежитие самое непредсказуемое место жительства. Здесь концепция личного пространства как-то вообще отсутствовала. Ким принимается делать себе кофе. Заснуть у него сегодня вряд ли получится, плюс скоро вставать на пары, и смысла ложиться уже как будто бы нет, так что порция бодрящей горькой жижи сейчас кажется самым лучшим решением и самым лучшим помощником в том, чтобы пережить следующие часов 12, прежде чем он сможет наконец отоспаться. Кто знает, почему его дёрнуло взять себе парт-тайм работу джуном, если у него в универе ещё дофига проектов и курсов? Сложно ответить на этот вопрос однозначно. Сам Сынмин говорит, что ему не помешают лишние деньги на счету, а про себя всё-таки признаёт, что ему просто не хочется оставаться наедине с самим собой, без работы, без занятий, без кого-то рядом слишком долго. Вопрос только в том, зачем ему понадобилась эта тишина и пустая кухня сегодня ночью? – Ты, наверное, хотел побыть один? Мне уйти? — внезапно нарушает тишину Хёнджин, пока Сынмин заливает коричневый порошок кипятком. – Да нет, сиди уж, мы же в общаге. – Но мы всё ещё люди и всем нам нужно время с самими собой, – Хван пожимает плечами и кладёт книгу на стол, открытую, корешком вверх. – Об этом можно попросить, думаю, многие поймут. Сынмин усмехается и помешивает свой напиток маленькой ложкой с лёгким стуком. Какой-то Хёнджин наивный. Не то чтобы они много общались, лишь иногда, пересекаясь на кухне, — в конце концов, у них разные комнаты, разные факультеты, слишком уж разные характеры – но почему-то такая наивность соседа не казалась раздражающей. Может быть, он всё-таки прав, но по-своему. И живёт в совершенно в другой среде, с другими людьми, с другим мировоззрением. – Знаешь, не все люди такие понимающие, как ты, и не все хотят прерывать свои занятия и куда-то уходить просто потому, что тебе приспичило посидеть одному. Тем более в общаге, мне кажется, за такие приколы Минхо вообще по лицу пропишет и скажет не выёбываться. – Ну, Минхо за что угодно прописать может, – Хёнджин усмехнулся, – А остальные вполне себе адекватные. Как по мне. – Ты так кого-то о таком просил? – Феликса сутками дома не бывает, так что мне такое не особо нужно, хотя пару раз бывало, что вот так ночью на кухне просил Чана уйти работать в коворкинг. Ему было без разницы где закрывать дедлайны. – И что ты делаешь тут один по ночам? – Наслаждаюсь. Сынмин вскинул брови, достал со своей полки упаковку печенья и, положив раскрытую упаковку посередине стола, уселся на табуретку напротив. – Чем же, интересно? – Одиночеством. Ночью. Тем, что в это время от меня никто ничего не ждёт и я полностью предоставлен сам себе. На утро, конечно, снова буду кому-то что-то должен и не высплюсь… Но в моменте хотя бы чувствую себя… счастливым? – Смотрю, ты в своём познании преисполнился. Хёнджин мягко рассмеялся, его смех эхом отразился от голых кухонных стен, и Сынмин только сейчас по-настоящему осознал, как же тут тихо. Слышно только лёгкий треск лампочки. Кажется, до этого шум в его голове был настолько громче ночной тишины, что он не особо слышал окружающий мир, воспринимал его как-то косвенно. – Так всё-таки… Ты хотел побыть один? – вновь решил спросить Хёнджин, разглядывая Сынмина со слегка игривым прищуром. – Да не знаю, если честно… Вроде бы да, но не уверен, что это то, что мне нужно действительно. Настолько честного ответа Сынмин сам от себя не ожидал. Сказывается, наверное, усталость, и что на часах почти 4 утра, и что он заебался за последние недели так, что уже стало совершенно невыносимо держать всё в себе. Образ строгого, сильного, молчаливого студента со всеми «отлично»‎ в зачётке, академическими достижениями так въелся в мозг Сынмина, что он уже как будто бы и не знает, как вести себя по-другому с людьми. Как быть открытым, честным, как доверять? Он не помнит, если вообще когда-либо знал. Но почему-то именно сейчас его маска трескается. – Чем ты занимался тогда всю ночь? – Писал код по работе. Ты? – Вообще-то, я не так давно проснулся и теперь вот читаю, – Хёнджин кивнул в сторону книги. – Уснул вечером, ушёл в ночь, и вот он я здесь, вновь со сломанным режимом. – У тебя был хоть когда-то этот режим? – Сынмин слегка улыбнулся, зная, что Хёнджин часто приходит под утро или спит целыми днями. – Поймал меня с поличным, – Хван утопил улыбку в кружке, – Мне было бы тяжело всегда вставать строго в семь, как ты. Сынмин не удивлён, вот вообще ни разу. Хёнджин с художественного и, кажется, буквально воплощение их факультета — весь спонтанный такой, непредсказуемый, словно акварель на мокрой бумаге, волосы цветные и отросшие, светло-розовые, как сейчас, или какие-нибудь ярко-красные как пару месяцев назад. После него в коридоре часто пахнет растворителем, краской и каким-то древесным парфюмом, и таскается он постоянно с огромными папками для работ как со своими детьми. Таких, как он, называют ёмким словом «творческие»‎, оправдывая этим словом всевозможные странности. Необычные люди. Точнее необычный человек, других таких Сынмин лично не знает и сейчас, если честно, чувствует себя так, будто соприкасается с какой-то совершенно незнакомой для него вселенной. – Ладно, на самом деле, – вдруг вздохнул Хёнджин, выпрямляясь, – я писал семестровую работу до этого вечером. Ничего не выходит правильно, поэтому решил забить и поспать, чтобы не видеть эту… ерунду формата 100 на 70. – 100 на 70? – Размер холста. Довольно большая вещь. – И что ты пишешь? – Это немного секрет, – Хёнджин хитро улыбнулся, и перегнулся через стол к Сынмину поближе. – Но могу поделиться в порядке исключения. Ким недоумённо смотрел в кофейные глаза совсем близко, так близко, что дыхание перехватило. – Ну давай… – Те-бя, – по слогам произнёс Хёнджин и тут же уселся обратно на своё место с весёлой улыбкой наблюдая за недоумением соседа. – Что? – Сынмин чуть не подавился слюной. С чего бы кому-то вообще рисовать его? Хёнджин не выдержал и громко рассмеялся. Пожалуй даже слишком громко для 4 утра в общежитии. – Да шучу я, зачем мне тебя писать! А ты доверчивый, оказывается. – Дурак… – Сынмин слегка покраснел и стал усиленно заедать смущение печеньем и кофе. – Тебе скучно? – Разве что немного. Пишу я не тебя, а композицию по книге, которую сейчас читаю, да и ещё кучу долгов закрывать придётся, а конец семестра не за горами… В общем, знаешь, заняться всегда есть чем. Другое дело, что всё это ужасно надоело. – Что ты делаешь, когда всё так надоедает? – То, что мы делаем сейчас. Занимаемся ерундой, забив на всё, что нужно делать. – Помогает? – А ты сам не чувствуешь? Сынмин задумался. Он и правда за время этого разговора не вспоминал о делах и, вроде бы, даже дышать стало легче, несмотря на усталость. Такого… не бывало давно, если вообще было. Ему сложно понять наверняка. – Неужели никогда сам так не делал? – Хван удивлённо смотрел на соседа, заметив, что тот задумался. – Привык сначала всё закрывать, а потом отдыхать. – Так можно всю жизнь пытаться что-то «закрыть», а потом бац! и вот уже и в могилу пора. – Это крайность, а у меня просто ‎базовое чувство ответственности. – Границы ответственности и трудоголизма очень тонкие. Впасть в крайность и не заметить этого не составит труда вечно занятому работой мозгу. – И какие же у тебя тогда крайности? – В моём случае… Стать к 27-ми очередным Куртом Кобейном, выстрелив себе в висок. Ну или таблетки. Или вены в ванной. А знаешь почему? Потому что я бы вовремя не остановился в том, чтобы до идеала довести «очень важную картину»‎ – Хёнджин комично показал кавычки пальцами, – Хотя, конечно, я сильно утрирую. Такое просто накапливается. – Радикально… – Сынмин действительно удивился, даже немного испугался, потому что он не привык думать о смерти, кроме как уже произошедшей, у кого-нибудь на похоронах. А его вполне живой сосед сейчас так легко говорил о своей, что ощущалось странно. Слишком просто и… близко, одновременно. За эту ночь Сынмин с удивлением для себя отметил, что Хёнджин о многих сложных вещах умеет говорить на удивление просто и каждый раз вид у него такой, как будто он погоду за окном обсуждает. Сынмин так не умел, точнее ему было это не нужно уметь, потому что никто ничего сложнее работы и сломанного кода в его окружении не обсуждал. Но сегодня благодаря Хёнджину он понял, как ему такого не хватало — услышать то, что он давно чувствовал внутри, сформулированным и сказанным просто так, буднично. Это давало уверенность в том, что Сынмин нормальный, всё нормально, и жизнь можно жить дальше спокойно, не пытаясь загнать себя в рамки, которые не позволят странным чувствам вылезти наружу и сломать привычную рутину, выбросив в страшный открытый океан жизни, где уже нет чего-то настолько же определённого и понятного, как команды в программировании. – Сынмин, какую музыку ты слушаешь? – Хёнджин нарушил недолгую, спонтанно сформировавшуюсь предрассветную тишину, пока они переваривали последнюю тему разговора, каждый в себе. – Обычно что-то инструментальное на фоне работы. Хотя у меня есть любимая группа… Day6. – Ничего себе, – Хван в искреннем удивлении вскинул брови. – Феликс их часто включает, Not Mine у них неплохая. – Моя любимая I need somebody. – Хм… – Хёнджин почему-то стал задумчиво сверлить Сынмина взглядом. – Это тяжёлая песня. – Есть момент. Но знаешь… Когда слушаешь что-то такое, самому как-будто легче. – Знаю, это как будто кто-то тебе сказал, что ты не один в своём дерьме и погладил по голове, а это были всего лишь три минуты песни. Сынмин слегка улыбнулся. – Да, именно так. И вот снова. Хёнджин с такой лёгкостью озвучивает что-то настолько непростое, но глубоко жизненное так, будто бы это анекдот, будто бы происходит у всех каждый день, и вот только Сынмин об этом не знает. – Слушай, – Ким серьёзно посмотрел на соседа, – Как ты так легко говоришь обо всём… этом? – Этом? – Ну… О том, что люди обычно не обсуждают так повседневно. О смерти, максимализме, грусти. – Я не люблю смол токи ни о чём, то есть могу только так — о сложном. И научился об этом говорить просто, потому что в моей голове в этом ничего необычного нет, это привычно. Проблема только в том, что зачастую люди не хотят слушать, быстро устают и сливаются. И я сейчас, по правде сказать, искренне удивлён, что ты всё ещё здесь. – Кажется, я тоже не люблю смол токи, – Сынмин усмехнулся и повернулся к окну, за которым начинало всходить яркое утреннее солнце. – Значит, мы нашли общий язык, – Хёнджин поднялся из-за стола, громко заскрипев табуреткой, и потянулся, – Ты мне тоже понравился как ночной собеседник. Спасибо за печенье, и… заглядывай ко мне, если снова захочешь поболтать. Прежде чем открыть дверь Хван почему-то слегка неуверенно обернулся: – Можно тебя ещё кое-чем удивить сегодня? Или хватит? – Ну давай, – недоумённо произнёс Сынмин и даже не успел заметить, как лицо Хёнджина оказалось непозволительно близко к его лицу. Хван хитрой улыбкой усмехнулся в чужие губы, мягко обхватил лицо Сынмина свободной от книги рукой, и аккуратно поцеловал оторопевшего соседа, нежно, почти невесомо смяв потрескавшиеся губы с горьким привкусом крепкого кофе. Сынмин замер в одной позе и ещё долго смотрел в темноту коридора, в которой едва слышно шурша длинными штанами, растворился Хёнджин. На пары в тот день Сынмин не поехал, потому что проспал все будильники впервые за многие месяцы выученной дисциплины. Выйдя из комнаты к обеду с раскалывающей череп головной болью, он наткнулся на Хёнджина в спешке собиравшегося куда-то с кипой бумаг. Хван бросил Сынмину широкую приветственную улыбку и выскочил из квартиры. Ким весь день отходил от последствий сломанного режима сна, переработок и, конечно, странных ночных событий. Если честно, он нихрена не понял, что произошло, но не чувствовал ничего плохого по этому поводу. В голове только вертелось много вопросов, на которые хотелось бы получить ответы, поэтому как только Хёнджин вернулся в общежитие поздно вечером, Сынмин решил воспользоваться предложением «заглянуть, если снова захочешь поболтать»‎. Он привык разбираться в непонятных ситуациях, и эта не станет исключением. Хёнджину всё с той же хитрой улыбкой и кисточкой в руках под натиском вопросов пришлось признаться, что тот какое-то время уже поглядывает за Сынмином и сделал то, что сделал не просто так, но только Сынмину теперь выбирать, что будет дальше. Хёнджин и правда не просто так знал, что Сынмин встаёт в семь, много работает и учится, любит крепкий растворимый кофе, часто ходит в наушниках, засыпает за ноутбуком с приоткрытой комнатной дверью, пользуется лёгким свежим парфюмом и часто прячет красные от монитора глаза в тени больших капюшонов тёмных худи, чтобы свет поменьше мучал, потому что капли для глаз слишком дорогие. Хван наблюдательный, а Сынмин никогда бы и подумать не мог, что кто-то это всё запомнит, да и вообще увидит. Сынмин глубоко вздохнул, наблюдая, как Хёнджин выписывает детали на своей картине 100 на 70, закреплённой на большом деревянном мольберте. – Почему затих? – не оборачиваясь уточняет Хван. – Хочу попробовать ещё раз – Попробовать что? Ответа на этот вопрос, конечно, не последовало, потому что Сынмин встал с Хёнджиновой кровати, застеленной смешным цветастым пледом, перешагнул через разбросанные на полу кисти и использованные палитры, и оказался совсем рядом с художником, уверенно и как-то слишком серьёзно заглядывая ему в глаза. – А… – Хёнджин слегка приподнял брови, – Расслабься, это просто поцелуй. И, закинув руку с кистью на плечо Сынмину, и вторую – на талию, притянул его к себе, целуя уже более уверенно, заставляя отвечать. И Ким Сынмин отвечает, потому что ему очень нужно проверить, почувствует ли он тот же трепет, давно забытый и почти стрёшийся из его сознания, который он внезапно ощутил вчера ночью. Какие-то другие чувства, кроме усталости, вечного желания спать и какой-то непонятной тоски, уже давно казались инородным социальными конструктами, а тут вот оно, так ярко, где-то в груди и легко отдаёт в кончики пальцев, заставляя обхватить талию Хёнджина и прижать его крепче, так, чтобы своей грудью ощутить неровное биение чужого сердца. – Кстати, я слегка слукавил вчера. Не для семестровой картины, но… – произнёс Хёнджин, заглядывая в чернильные, всё ещё слегка удивлённые глаза напротив. – Я рисовал тебя.