Дыхание

      ♫ Alina Libkind — Songs About Love ♫       Всё как всегда.       Сладковатый запах гортензий. Я знаю, что цветы стоят в вычурных вазах, которые достались ему в наследство. Мое обоняние достаточно чувствительное для того, чтобы уловить их, как говорят, тонкий запах, но в носу свербит. Мне не нравится. Я почти готов чихнуть, но не позволяю себе эту слабость — просто стараюсь дышать ртом. Я обмолвился как-то об этом… попросил сократить количество цветов, даже не убирать совсем, раз они ему так нравятся.       Когда я пришел вновь, ничего не изменилось. Все гортензии по-прежнему были на своих местах.       Он меня не послушал.       Он никогда меня не слушает. Но понял я это не сразу.       Ворс колюче впивается в ступни-колени-голени. Когда-то давно, когда думал, что у этого человека из холодного только глаза, я видел, как он задумчиво смотрит на мою покрасневшую кожу. Ссадины действительно доставляли мне неудобство, но я не хотел жаловаться, я думал… неважно.       Когда я в очередной раз упал вниз, прибитый его низким, глубоким голосом к полу, жесткие ворсинки чувствовались больнее, чем в прошлый. Он сказал, что мне показалось. Я поверил.       Тогда и множество раз после кожа краснела сильнее.       В полумраке я едва могу угадать его тонкий, аристократичный силуэт. Я знаю, что он сидит в кресле. Возможно, покачивает огневиски в круглом, как шар, стакане… столько времени прошло, а я все никак не запомню, как он называется. Не думаю, что это важно. Так или иначе, мне не доводилось пробовать алкоголь из подвалов этого дома.       Интересно, доставляет ли ему удовольствие видеть меня таким… хотя, о чем это я. Если б ему не доставлял вид Фреда Уизли, голого, на коленях, то я не стоял бы здесь.       — Подойди, — тихо приказывает он.       И я ползу, как послушная псина. Подняться на ноги даже не думаю. Мне не так уж и важно, сотру ли колени. Конечно, сотру.       Я щурюсь, но выражение его лица остается недоступным: мне не слишком повезло той весной, в ночь после Бельтайна. Помню, когда-то я просил его делать свет ярче, но…       Я ведь уже говорил, что он никогда меня не слушает?       Он так близко. Грудью могу ощутить тепло, которое идет от его тела. Не согревает. Пальцы на моих шрамах — холодные. Он любовно оглаживает следы, оставленные на мне Битвой: под правым глазом, на шее, ведет по груди поверх несуществующего соска. Прикосновение легкое, на рубцах — не чувствуется, но я вижу движения кисти в полутьме. Немного ведет, в голове становится гулко. Отчасти пьяно.       От него пахнет парфюмом и собственной кожей. По сравнению с его блядскими гортензиями, запах слабый, но я хорошо различаю нагретое солнцем дерево, карамель, хвою. Свобода. От него пахнет свободой, весной и временем до, но чего-то будто бы не хватает. Глаза становятся не нужны — достаточно просто дышать; прикрываю веки, вызываю в памяти образ, печатаю на сетчатке. Пытаюсь вспомнить: весна, Хогвартс. Дышу-дышу-дышу, но что-то мешает.       Теодор.       Холеные пальцы жестко сжимают подбородок.              Распахиваю глаза. Вижу его.       Нотт.       От ощущения сильной хватки в голове что-то щелкает, от взгляда в глаза — близко — дыхание превращается в кашу. Можно подумать, после всего, что случилось, и всего, что происходит сейчас за стенами этого дома, он будет меня ненавидеть. Но нет, его взгляд не злой.       Холодный.       Яркие полные губы, абсолютно непозволительные для таких, как он, растягиваются в кривой ухмылке. Такой рот положен омеге, определенно — не бете. Я все еще помню, какой он на ощупь. По Теодору же видно: он доволен. Отстраняется, откидывается в спинку глубокого кресла. Вся его поза кричит о разврате. О похоти.       — Давай, детка, — развязно тянет он, расстегивает ширинку и приглашающе расставляет ноги.       Голодный.       Его член вялый. Увы, случилось так, что в наших встречах никто не умирает от страсти, как любят писать в романах, и мягкий пенис полностью помещается в рот. Пока. Потому что я точно знаю, что нужно сделать, чтобы Нотт меня выебал. Не трахнул, нет, а именно выебал.       Я сосу нежно и слюнявлю как можно больше, работаю языком и двигаю крайнюю плоть. Утыкаюсь носом в стриженый пах. Если завернуть губы на зубы и по пути к головке осторожно помять — член упругий. Пружинит. Более крупный, чем у омеги, но не такой большой, как у альфы, со временем он становится тверже, увеличивается в размерах. Дыхание Теодора — глубже. Пока могу достать языком до яиц, делаю это. Встречаюсь кончиком носа с низом его живота, жмусь грудью к сиденью кресла.       Он все так же пахнет свободой.       Я чувствую тяжесть на языке и не жалею слюней, даю им стекать изо рта. Ему нравится смотреть на мое мокрое лицо, на блестящие губы, растянутые вокруг его ствола. Съезжаю назад. Головка гладко проходится по нёбу: вперед, сразу назад — кратко. Повторить.       Открываю рот шире. Знаю, он смотрит. Плоско провожу языком по округлой плоти: по срединной борозде веду от уздечки и выше. Вожу вверх и вниз по уретре. На языке становится солоновато. От всего, что я делаю с Ноттом, у меня привстает.       Смешок сверху. Теодор зарывается в мои волосы, массирует кожу головы и с силой давит на затылок. Я едва успеваю напрячь язык и сделать из него «заслонку»: что ж поделать, рвотный рефлекс победить так и не удалось.       Нотт натягивает мой рот не щадя. Глаза слезятся, по щекам потекла соленая вода.       Теодор замирает и снимает меня со своего члена, больно тянет за волосы, заставляя задрать лицо. Наклоняется. Близко. Он завороженно вглядывается в мои глаза, прослеживает путь моих слез до подбородка и обратно. Облизывается.       О, я знаю, что за этим последует. Мне нравится думать, что я могу приворожить его хотя бы так.       — Моя шлюшка, — тянет Теодор гласные и ухмылку. — Моя грязная шлюшка…       Конкретно сейчас он выглядит так, будто влюблен. А как он пахнет!       Да-а, не я один увяз в этой абсолютной в своей противоестественности связи по самые гланды. Уж не знаю, что во всем этом находит он сам, но не сомневаюсь: ему, определенно, доставляет. Впрочем, еще бы.       — Кто бы мог подумать, Фред, — он встряхивает меня за волосы, заставляет сцепить зубы, чтобы не застонать от боли, — что нарушитель всех возможных правил, героический близнец окажется в подобном, — Теодор презрительно фыркает, — положении… что альфа-лев будет ползать у ног беты-змеи… Будет сучкой. Будет выпрашивать член.       О, Мерлин. Мне почти смешно, но от его интонаций, дерзких, презрительных, вкрадчивых, мой обделенный вниманием член дергается. И еще, потому что он сильнее тянет за волосы — больно. Сильнее пахнет хвоей. На моих бедрах влажно.       И впрямь сучка.       — Ты же сам сказал, — сдавленно хриплю я, — нарушитель всех возможных правил, — и, не удержавшись, хрипло лаю от веселья.       Надо же. Альфа Фред Уизли — сучка беты Теодора Нотта. Звучит, и впрямь, как бред.       Он хмыкает и отпускает меня. Приказывает:       — В кровать.       И я ползу в кровать, на четвереньках, отклячив зад. Теодор идет следом. Я забираюсь на постель, встаю в коленно-локтевую, задом к центру комнаты. Слышно, как на пол падает одежда. Я не оборачиваюсь: мне не стыдно, просто в голову лезут ненужные мысли, вернее, воспоминания. Наверное, потому что тогда тоже была весна, поразительно похожая на ту, что чувствуется сейчас.       Погода. Это всё просто погода, и не важно, что за окнами — черная пустота. А если не она виновата, значит, фиалки, которые, я заметил, появились среди гортензий.       Несмотря на прохладное преддверие весны, здесь жарко. Марево. Это просто чертово марево. За плотный полог не проникнет кислород — сейчас ему нельзя, ни на кнат.       — Фред, ах, Фред…       Так сладко, что Фред, черт побери, умрет, если это когда-нибудь прекратится. Безумие, думает он, утыкаясь носом в нежную шею, прямиком в пахучую железу. По обонянию бьют мёд, роса и фиалка. Фред задыхается, хапает густой воздух, но в горле, кажется, не воздух вовсе — концентрат феромонов. Дыхания не хватает.       — Давай, — обжигает шепотом, — давай… как хорошо, ох, я сейчас…       Трепещет мягкое, упругое нутро. Джордж сжимает его член плотнее, активнее подмахивает бедрами. Он уже ничего не соображает, кровать под ним мокрая, сам он в поту и почти бредит. Фред рад бы откинуть тяжелую ткань, дать ему воздух, но никто не должен знать о том, чем они занимаются под пологом тишины.       — Узел, — хрипит Джо. — Хочу с узлом… хочу тебя полностью…       Он замирает, смотрит-смотрит-смотрит, и Фред не может ему отказать, только не ему. Только не своему близнецу-омеге в беспощадной, сокрушающей их обоих течке. Он загоняет член глубже, и Джордж жалобно стонет. Там, внизу, он сжимается сильнее, сокращается бешено, хаотично, и Фред понимает: это неизбежно. Оргазм рушит до основания, но Фред продолжает мелко вбивать в кровать алчущее, податливое тело.       «Еще, еще!» — просит Джо.       Фред умрет, если остановится, и позволяет узлу раскрыться. Он чувствует себя нужным, сильным, принадлежащим своему омеге.       Хорошо, что они не забыли про контрацептивное зелье.       Холодная ладонь легла на ягодицу. Оттянула.       Я все еще чувствую фантомное тепло Джорджа на животе, и в то же время зад обдает холодом очищающего, а сразу после — щиплет расслабляющим. На анус льется смазка. Кожа покрывается липкими мурашками. Длинные пальцы бесцеремонно давят на мышцы, проникают без сопротивления. От контраста нежности в голове и методичного напора в заднице я возбуждаюсь сильнее; воспоминания и реальность мешаются: Джо тоже тогда был влажным, как и я сейчас.       Вот только Джорджу — можно: он — омега.       Не могу сказать, что, когда позволяю топтать свою гордость, так уж часто вспоминаю о своей первой любви или думаю о том, что я не омега, а альфа. Наверное, поэтому, с непривычки, мне вдруг становится стыдно.       — Расслабься, — Нотт звучит безразлично.       Он не ждет, когда я отпущу напряжение, и приставляет головку ко входу. Уверенно, твердо растягивает мышцы.       Неотвратимо.       Я делаю всё, что от меня зависит, чтобы избежать боли. Расслабляюсь и закрываю глаза, но это не спасает меня от мысли, что сегодня под ботинками Нотта исчезнет не только моя гордость — последние фиалки превратятся в грязь, похожую на ту, что случилась с землей той весной, после течки Джорджа.       Пахнет росой и мёдом.       Фред прижимает Джорджа к стене. Ему так мало, так не хватает, так нужно провести губами по родным веснушкам, мазнуть по щеке, спуститься ниже, чтобы не встретить чужие губы. Он хмурится, глядя на нежную щеку и трепещущие в свете факелов ресницы.       — В чем дело? — обеспокоенно спрашивает он.       Джордж смотрит в сторону, чуть кренит подбородок к плечу. Будто защищается от нежелательных прикосновений. Его грудь замерла в приподнятом состоянии — он даже не дышит, и Фред отчаянно не понимает, с чем может быть связана такая реакция; легонько касается нежной щеки, зовет негромко.       С искусанных губ срывается судорожный выдох. Джордж резко повернулся. Носы столкнулись, и Фред, еще секунду назад остро нуждающийся в его прямом взгляде, недоуменно отпрянул. Так Джордж смотрит на него впервые. С таким бессильным раздражением любящие омеги не смотрят на своего альфу, если только не…       — Нам нужно прекратить… все это, — решительно говорит Джордж.       Слова после заминки слышатся как полый пластиковый шар. Ответ тихо катится по коридору. До Фреда он докатывается не сразу.       — Но… почему? — спрашивает он и ненавидит то, как беспомощно звучит его голос.       Джордж смотрит куда угодно, но только не на брата.       — Я встретил своего альфу.       Ответ он не ждет. Зябко кутаясь в мантию, Джордж уходит, не оставляя Фреду после себя ничего. В закутке пустынного коридора даже запаха фиалок не остается, и Фреду остается только кивнуть вслед — на большее его не хватает.       Он смотрит вниз на танцующие блики и тени. Дыхание спирает. Мысль, что Джордж не мог смотреть на Фреда так, как смотрел минуту назад, теряет свою актуальность.       Крупный пенис продвигается внутрь, сильно натягивает стенки. Стальная хватка на бедрах. Дышу глубоко и размеренно. Член во мне раза в полтора меньше, чем у меня — бета же — но от этого ни разу не легче. Мне не больно, но натянут я так, что кажется: еще чуть-чуть и задница лопнет, как красный воздушный шар, проткнутый иголкой. Кровавые ошметки попадут Теодору на руки и на живот, заляпают фактурную грудь и красивое лицо. Вряд ли он устроит истерику по этому поводу.       Удивленно хмыкнет, встряхнется, пройдется по себе очищающим — да.       Паниковать, срочно ехать в Мунго зашивать лопнувшую жопу — нет.       О, Мерлин. Абсурдный образ. Смешно, и я расслабляюсь окончательно, двигаюсь Нотту навстречу. Ягодицы бесшумно встречаются с его пахом. Раздвигаю колени шире, опускаю бедра ниже, поднимаюсь с локтей на ладони. Я знаю, что в такой позе любой человек смотрится невъебенно: почти так же, как Нотт в любом положении, настроении, в любое время суток.       От шумного выдоха волосы на затылке шевелятся; невольное действие — случайная ласка. Щекотно, по задней стороне шеи к плечам бегут мурашки, я тону в дереве и хвое. Теодор замирает. Правая ладонь отпускает бедро и сразу ложится на шею, обхватывает привычно, уверенно. Он подается назад медленно, вперед — резко. И снова — медленно, с оттягом.       Дышать не получается с первого движения: ладонь на горле мешает; в этой позе вся длина члена проходится по простате. Я сглатываю. Когда он трахает так, я чувствую каждый миллиметр его ствола, и это выворачивает меня наизнанку… но этого мало.       Мне недостаточно.       Мне всегда недостаточно, но сладкий трах и непрошенная почти-нежность снова уносят меня в ту весну.       Снег сошел с окрестностей Хогвартса, Шотландию ласкает ранняя весна. Запахи влажной земли и зелени кружат юные головы, и даже профессора, кажется, попали под их влияние…       Фред хмыкает. Ну, кроме Амбридж, разве что, вспоминает он прошлый год. Говорят, она долго сидела на подавителях и убила в себе омегу, оттого и стерва: завидует.       …кроме него самого. Он спешит уйти от людей подальше, желательно, не глядя по сторонам. Не хочется бередить свежую рану — сердце все еще в месиво.       Он сбегает к Черному озеру, но и здесь не находит покоя: слышит смущенный девичий смех и мальчишеские восклицания, отголоски чужих разговоров. Глупо думать, что студенты не отправятся на прогулку к водоему, и Фред обходит всех стороной, огибает озеро. Он не хочет видеть никого из этих людей, пьяных от весны.       В прошлом году он и Джордж не вылезали из-под тяжелого полога.       Этой весной Фреду больно. Он хочет спрятаться. Так он оказывается на другой стороне, возле огромного дерева, раскинувшего ветви куполом. Оно выглядит так, будто готово предложить ему убежище от всей несправедливости мира, и Фред не может устоять перед соблазном: смотрит в последний раз на большую воду, расколовшую реальность на ту, что принадлежит сумасшедшим, и ту, что досталась ему. Он бесшумно ныряет в безопасную сень… и замирает.       Здесь кто-то… стонет?       Закатив глаза, Фред собирается сдать назад, но в последний момент останавливается. Девяносто девять к одному — это весенние студенты. Но этот один процент… Фред не простит себе, если позднее узнает, что убил кого-то бездействием. Тем не менее, он понимает, что, скорее всего, ошибся, поэтому накладывает на себя дезиллюминационное, чары неслышимости и скрытия феромонов; на корточках движется вперед, осторожно заглядывает за дерево.       У него отвисает челюсть.       Там, на земле развернулась дикая картина. Настоящий сюрреализм. Потому что не может слизеринец Теодор Нотт лежать на Мальчике-который-выжил, не может так нежно вплетать длинные пальцы в непослушные черные волосы, а Гарри Поттер не может так жаждуще ему отвечать.       Фред никогда бы не подумал, что два беты в момент близости — иначе происходящее не назовешь — могут выглядеть так. Могут настолько сильно плавиться в объятиях друг друга. Задыхаться. Но они делают всё это. А еще стерильные, ничем не примечательные, анти-чувственные беты, как оказалось, пахнут.       Обычно едва уловимые феромоны сейчас бьют по рецепторам почище жалящего. Воздух здесь едва ли не гуще, чем во время течки омеги, когда он или она с альфой: нагретое солнцем дерево истекает горькой смолой, кора набухает от давления, как если бы магма просилась из жерла вулкана. Языки двигаются нежно, неторопливо, нижние челюсти — так, будто Теодор и Гарри хотят друг друга сожрать. Гарри гладит лицо Теодора пальцами, и тот задыхается, поддается ему. Они меняются местами.       Кажется, Фреду следует пересмотреть свои представления о бетах.       Не отрываясь от Теодора, Гарри нашаривает его ширинку. Нотт не отстает. Пара мгновений, и Поттер садится на его бедра, тут же наклоняется обратно, а Теодор сжимает их обоих в своих руках, двигает ими неспешно. Тихо, коротко стонет в распухшие красные губы. Спелая, сочная груша, разрезанная на кусочки, падает в жидкую карамель и тонет-тонет-тонет. Медленно и безумно сладко.       С ужасом Фред понимает, что у него встает, чего с ним не случалось с того дня, как его бросил Джордж.       Под сенью листвы щеки алеют. К высокому лбу прилипла каштановая прядь. Вздохи становятся громче, чаще, глубже — такими же глубокими, как и густая лесная чаща, где растет нагретое солнцем хвойное дерево, истекающее смолой, у подножия которого раскинулся пружинистый влажный мох. Гарри протяжно стонет, Теодор же во время оргазма похож на ангела.       В лесу — вагоны груш в карамели. Никаких фиалок. Фред понимает: так пахнет любовь, и жадно вдыхает; в штанах — стыдно и липко. Он не знает, что делать и как жить дальше. Ему недостаточно.       Кажется, он влюблен.       Мне всегда недостаточно, и в конечном итоге я получил то, что хотел, вернее, кого захотел. Это доказывает ладонь со стальными пальцами на моей шее, на бедре и член в моем заду. На самом деле, если имеешь дело с главным задротом потока — после Грейнджер, разумеется — и с мальчиком, которому каждый день приходится выживать, то глупо думать, что тебя не поймают.       Фред не может остановиться. Он сгорает от стыда и дичайшей, сокрушающей ревности. Плакучая ива становится для него магнитом, два тела под сенью — топкой наждачной тягой. Он становится свидетелем поцелуев, долгих и нежных, неторопливой ласки руками, первого раза, когда Теодор доставляет удовольствие Гарри пальцами, внутри. Сам Нотт отчего-то страшно стесняется. Фред боится выдать себя, но все равно давится смехом, глядя на краснеющего, как заря, взрослого пацана. Потом, правда, становится не до веселья: Поттер высовывает голодный язык, зарывается между упругих бледных ягодиц лицом, и Теодор хватается за траву у ног Фреда, краснеет еще больше и не находит в себе ни ругательств, ни стонов, ни воздуха.       Его соски острые, как египетские пирамиды, но сминаются и встают торчком вновь под языком Гарри, блестят от слюны, становятся ярче от всасывания, от покусываний. Он откидывает кудрявую голову. Он так хочет, так изнывает. Он полностью расслаблен лаской — хороший бета — и принимает в себя тягуче: в тот день они не смогли устоять друг перед другом.       «Почему не я?!» — кричит внутри себя Фред; ему стыдно и жарко. Он сам не знает, чего хочет — определенно, всего и сразу, а еще, кажется, он сходит с ума. Он хочет быть с ними, быть для каждого из них первым, во всех непозволительных, табуированных смыслах, но может только смотреть, издалека, исподтишка. Тело и сердце ноют по ним всё сильнее, он не может разобрать, кого и к кому ревнует: обоих ко всем или каждого — друг к другу. О Джордже он уже не вспоминает и не думает никак, кроме как о брате. Какой там Джордж, когда Фреду кажется, что сладкое и болезненное, яростное безумие между ним, Поттером и Ноттом никогда не закончится, до самого его выпуска, по крайней мере. Он не учитывает, что все вещи имеют свойство меняться.       Одним вечером, ближе к лету, он дожидается, пока любовники покинут свое — их — убежище, чистит белье от спермы и выныривает из-под купола ивы. Тут же в горло упирается палочка.       Перед ним Гарри. Решительный, злой, бледный. Фред растерян и вместе с тем хочет стереть гротескную маску нежностью пальцев, но просто стоит, сглатывая и морщась. Дыхание замирает.       — Я знаю, ты давно здесь. Тебе нравится Теодор, ты постоянно смотришь на него, — жестко говорит Гарри, и столько в нем воли, что Фреду кажется, что альфа из них двоих именно он.       «Не только на Нотта — на вас обоих!» — хочет выкрикнуть Фред и молчит — лишь смотрит, готовится к сцене ревности, но Гарри его удивляет:       — Я не вернусь в Хогвартс в следующем году, — сочные зеленые глаза режут, в голосе — твердая горечь. Он опускает палочку и шагает ближе, говорит с нажимом: — Обещай мне, что не дашь ему попасть в неприятности! Обещай мне, — Гарри хватается за воротник мантии, жестко встряхивает, и затылок бьется о ствол ивы, — что не дашь ему умереть!       Фред смотрит в глаза одного из своих любимых. Столько всего в его взгляде, в стремлении уберечь и в боли, в самом Гарри: смола и дерево, груши и карамель. Хвоя и мох. В нем столько столько любви… и отчаяния. Фред видит: Гарри самому нужны защита, опора. До него вдруг доходит: этот год они могут не пережить. Становится страшно. Больно. За себя, но за них — больше, а еще за несостоявшееся «вместе», и он поспешно кивает: обещает, что убережет, защитит, не даст сгинуть. Первый инстинкт альфы — защита омег и бет.       Злое лицо разглаживается. Гарри улыбается — верит. Нежности для этого не потребовалось — лишь обещание сохранить Теодора.       Мне повезло, что Теодор — не альфа. У него нет узла, член помещается проще, чем могло быть. В целом, то, что происходит сейчас, очень хорошо, и все же недовольно двигаюсь в рассинхрон, мотаю раздраженно головой. Не думаю, что конкретно в этот момент Нотт думает о моем комфорте, что уж говорить об удовольствии: хватка не шее становится сильнее, движения — резче. Лучше, но всё еще не идеально, и я хриплю:       — Знаешь, Нотт…       Он замирает. Наверняка прекрасно знает — за столько-то раз — какими будут мои слова, и все равно ждет их. Будто не может дать себе волю взять то, что хочет, без спускового крючка.       Я бью:       — А ведь Гарри любил тебя. Любил, как никого другого.       Пальцы давят на шею хуже удавки. Тупой болью впиваются в мышцы, запястье упирается в кадык. Он знает. Теодор и сам все знает, но внимательно слушает, в кои-то веки.       Я добиваю:       — Только все равно выбрал войну, а не тебя.       Я ведь уже говорил, что точно знаю, что нужно сделать, чтобы Нотт меня не трахнул, а выебал?       Его ярость сметает, размазывает меня по постели; его магия рвется, буянит, срывает полог — он улетает куда-то на пол, не успеваю заметить, куда. Неважно. Глотка сокращается от сильного сжатия, хриплю. Он хватает меня за волосы той рукой, что раньше сжимала бедро, впечатывает лицом в кровать. На лопатки плитой падает магия, едва не переламывает позвоночник.       Не могу пошевелиться. Мне больно.       Узел пульсирует и печет, член ищет теплое, трепещущее нутро, но подо мной лишь простыня. Волосы тянет так, будто скальп мне просто-напросто выдерут. Я не могу пошевелиться, распластанный под невидимым давлением силы. Сейчас Нотт неистовый, дикий и грубый. На шее, конечно же, останутся следы его пальцев. Едва дышу, глаза закатываются. Нос в подушке — у меня больше нет ни дерева, ни карамели, ни хвои, но мне нравится думать, что единственный, кто может довести Теодора до подобного состояния — это я.       Больно. Я скоро кончу. Мне хорошо.       Идеально.       Кажется, еще чуть-чуть, и того, что кипит в Теодоре, станет достаточно для невербального Круциатуса, а это о многом говорит: на такое не был способен даже Волдеморт. Хотя, куда уж ему. Не знал ведь любви змеемордый, если так подумать. Помним ли мы с Теодором? Конкретно сейчас.       Вряд ли.       Помнил ли я?       Как Гарри и говорил, осенью он не возвращается в Хогвартс.       Как Фред и обещал, он остается в школе присматривать за Теодором. Для этого он заваливает экзамены, затем упрашивает МакГонагалл позволить доучиться с седьмым курсом, вместе с людьми, среди которых так не хватает мальчика, который выживает где-то далеко отсюда. Беты с хваткой альфы, который выгрызает у жизни шанс не только для себя — для всей Британии.       Для Фреда. Для Теодора.       Нотт в этом году одновременно похож и не похож на себя. Он и до этого был довольно тихим, но хотя бы относительно социальным. Теперь же Фред не знает, как выполнить обещание: Теодор ни с кем не говорит; он худеет, потому что почти ничего не ест. В сентябре его глаза были воспаленно-красными, ближе к зиме стали мертво-пустыми. Костяшки на его руках стесаны, будто он часто дерется, но, думает Фред, вероятнее всего, он лупит стену. От бессильной злости.       Вообще, весь этот год в Хогвартсе похож на сплошное затмение: ПСы в роли профессоров, Снейп — директор. Изучение Непростительных и применение Непростительных, тлен, тьма, безнадега. У омег больше нет течек: нигде не безопасно; тем не менее, люди, бывает, надрывно пытаются сберечь себя в объятиях друг друга. На острие, в условиях, когда каждый день может стать последним, обнажаются небывалые искренность, боль, честность. В темные времена они особенно актуальны.       Невилл, Луна и Джинни возрождают Отряд Дамблдора. Фред без сомнений дает один зачарованный галеон Нотту, и в его глазах столько! Признательность и благодарность. Надежда и звериная тоска. Любовь. Фред краснеет: оказывается, он все знает.       Лед между ними страгивается.       Всю зиму они цепляются за осколки разбитого света. Получается плохо. Приходится искать внутри себя стержень: разгонять непроглядный мрак оказалось нелегкой задачей, но, если рядом надежное плечо, чуть проще. Теодор больше говорит, рассказывает о Гарри, злится, что он выбрал не его, а когда всё решил — не взял с собой. Фред понимает обоих. Разговоры не иссякают, вместе — теплее. Что-то между ними постепенно меняется: с каждым днем будто немного роднее, сплоченнее, ближе. Неразлучнее.       Несмотря на постоянные упоминания другого, Фред уже не ревнует. В новой реальности всем пришлось повзрослеть очень быстро, и теперь ревность видится чем-то мелким и ненастоящим на фоне того, что происходит вокруг. Кроме того, Фред тоже скучает по Гарри, хочет о нем говорить. Теодор практически перестает бывать в своей гостиной, все чаще — с Фредом. Это не столько радует, сколько помогает держать Нотта на виду — Фред намерен сдержать обещание.       Уберечь, защитить, не дать сгинуть.       Время идет. Однажды перед весной они остаются вдвоем в Выручай-комнате. Фред не знает, кто потянулся первый, но итог один, сладкий: засосы на шее, следы от укусов. Тяжелое дыхание. Встрепанная чужими пальцами шевелюра. Сбитые простыни.       Фреду мало. Он давно уже не влюблен — любит. Он хочет с Теодором нежности, такой же, какую видел под ивой; так хочет, что просит «как с Гарри». Табуированная тема, оскорбительная для альфы. Горячая. Запретная, но с Теодором — можно. Фред стонет, забывает про свой пол: в руках Тео он не альфа и не мужчина — просто человек. Нужный, желанный. Любимый. Свободный. Вокруг нагретого солнцем дерева распускаются маки, измельченное кислое яблоко покачивается в карамели. Хвоя мокро блестит под теплым летним дождем, и Фред понимает: так пахнет свобода. Жадно вдыхает.       Живот весь в белом. Счастье Фреда. Вина Теодора — измена.       Горе Теодора — это горе Фреда. Они обещают друг другу, что ничего не повторится, но с завидной регулярностью находят себя голыми, мокрыми, задыхающимися в одних на двоих сбитых простынях, от начала весны до разгара. Во тьме они не могут сами, им нужно спасение: тот, кто разрушит гордиев узел, в который завязались их ноги, руки и губы. Чтобы разрубить его, им нужен Гарри Поттер, желательно с сияющим мечом Гриффиндора наперевес. Он обязательно выживет, обязательно придет за ними, верят Фред с Теодором.       И он приходит. Он принимает их — и теперь свою — дикую, странную, но такую нужную связь: альфа, омега и бета — ладно еще, но альфа и два беты… Однако Гарри не до мелочей, ему — до любви, до света. Он готов умереть не за Общее благо, но ради друзей, ради Тео и Фреда. Гарри Поттер — бета с хваткой альфы, любящий и любимый.       Гарри Поттер ведет за собой войну.       ♫ Billie Eilish, Khalid — lovely ♫       Война происходит сейчас: в моей голове и в моем теле. Моя кожа — поле боя, она вспахана следами больной, неправильной страсти, и нет ничего в моем настоящем, чего я не заслужил.       Спазм. Внутри живота остро расходится волнистое тепло. Руки на шее больше нет, но плита магии продолжает давить меня в кровать; тяжелый напор прогибает поясницу. Подо мной мокро, будто я — не альфа, а омега в течке, я рыдаю и задыхаюсь. Я теку и скоро налью под себя сперму. В заду хлюпает. По бедрам течет. Потею, размазываю по кровати слезы и слюни. Дышу-дышу-дышу, но — смрад — воняет. Меня трясет: внутри и снаружи, я понял, чего в запахе Теодора мне не хватает.       Вспомнил.       На душе так плохо, что кажется: скоро желудок сократится и явит миру всю прокисшую гниль, которая во мне бродит, но знаю — нет смысла.       Мне не поможет.       Мне ничто не поможет. Никто, даже Гарри, которого мы с Тео так ждали — не после того, что я сделал в ночь Битвы…       Оргазм ломает кости, выворачивает мышцы, корчит: никчемный альфа кончает от своей жопы; но кому, как не мне, после нашей истории знать, что человека определяют далеко не предпочтения в постели.       …вернее, не сделал.       Я готов умереть.       В нас летят красные, зеленые, синие лучи, попадают в каменную стену рядом — крошево. Мы пригибаемся и уворачиваемся, сходимся спина к спине; отбиваемся и пробиваемся, с криком, с воем. В боку колет. Нам помогают мои бомбы, очень кстати приходятся далеко не безобидные вредилки и фирменные артефакты от моего задрота.       Силы на исходе. Нас окружают ПСы, за углом слышу: кричит Луна, ревет многолетний камень. Нам хватает дикого полувзгляда. Мы одновременно отпрыгиваем друг от друга. Теодор выпускает три подряд Оглушающих и, кажется, Круциатус — и как еще может?! — но я не разбираюсь — впрыгиваю за угол и тут же падаю на землю, перекатываюсь — Авада приходится в место, где я был только что.       Ослепляю атакующего, бросаю вперед Бомбарду. ПСов разметает, навстречу прорвались Луна и Невилл: Лавгуд в крови и пыли, Лонгботтом с мечом на перевес. Кричу: «Где Гарри?!» — они мотают головами. За ними бежит кто-то еще.       Коротко — назад. Плохо! Тео окружают ПСы, к ним подтянулись ликаны; они теснят его — он отступает. Шаг к нему… и вдруг слышу, нет, нутром чую: посмотреть наверх.       Мгновение — тишина. Янтарь. На меня летит БАШНЯ.       — ФРЕ-Е… — кричат два голоса, таких любимых и знакомых. Впереди не успевает выбраться из-под летящей башни мой брат, мой близнец, когда-то мой омега, который до сих пор не освоил аппарацию. Моя семья.       Вой сзади — не голос, но первый инстинкт альфы — защита омеги. Аппарирую, врезаюсь грудью в Джорджа; понимаю: двоих точно не вытяну — нас расщепит.       — …Е-ЕД!       Толкаю, вкладываю отчаяние, намерение, ЯРОСТЬ! — заклинание не успеваю! — лишь бы хватило, Мерлин, лишь бы хватило! В лицо — лезвие крови, падает кисть: все-таки расщепило, но не полностью — успел, все получилось! Мажу взглядом назад…       На себя сил не хватает. Слишком устал.       …ко мне бежит Гарри. Теодор отстает на полшага, но даже с аппарацией: не успеют — лишь бы сами сюда не сиганули! — а тень огромная — не видно конца-края.       Подлая зеленая вспышка в спину — Тео падает навзничь — и я там, вместе с ним, на земле. Не дышу.       Не уберег. Не защитил. Дал сгинуть.       Осознание.       Тьма.       Все встает на свои места.       Указательный палец ведет по ягодице без нажима. Теодор никогда не любил гортензии — они росли в саду родительского дома. Он никогда не сделал бы мне больно. Да и боли, на самом-то деле, нет.       Все равно боюсь открывать глаза. Боюсь, что, стоит впустить в сознание мир, и всё исчезнет, а особенно: история любви, которую, мне хочется верить, я вспомнил, а не придумал отлетевшим от жестокой ебли мозгом.       — Ну наконец-то, — хмыкает не-Нотт. Выводит легкие круги на пояснице и ниже.       — Значит, правда.       — Глянь в окно, если не веришь.       Точно. Я всегда знал, что там — черная пустота, но игнорировал.       — Мои воспоминания еще не означают, что я не умер.       Усталый вздох.       — О, Мерлин! — стонет не-Нотт. — Да хватит уже прятаться! Даже меня заебал уже, — рука исчезает. — Соберись и пиздуй отсюда! Хватит заниматься самобичеванием… не себя же наказываешь, — раздраженно говорит Теодор и вдруг добавляет даже ласково: — Трусишка.       Слышу, он поднялся с кровати, подбирает с пола вещи. Я недоволен потерянным контактом, но сейчас мне важно другое.       — Откуда: отсюда? И кто ты, черт возьми, такой? — спрашиваю в простыню.       — Открой глаза и узнай.       Кажется, я в край пизданулся, потому что насмешливый голос звучит иначе. Совсем иначе и так похоже на…       Подскакиваю на кровати, распахиваю глаза. Бешено шарю по комнате взглядом. Обмираю.       — Какого хуя? — спрашиваю, едва шевеля губами.       — Кажется, все мозги действительно достались Перси, — задумчиво тянет Фред, закатывая глаза, но поясняет: — Ты у себя в башке, дурень. Потому что ни один человек не останется в сознании после того, как в него прилетело четыре Отталкивающих одновременно.       — Гарри, Луна, Невилл и Джордж, — загибаю пальцы и перестаю дышать. — А Тео… Авада…       — Это была не Авада.       Меня оглушает. Воздух врывается в меня, в глазах темнеет. Снова трясет, глаза печет. До меня кое-что доходит.       Неотвратимо и сладко.       — Почуял? — тепло улыбается я. — Это Гарри пришел.       Сердце заходится. Мир поплыл. От слез или потому что страх в одно мгновение сменился дичайшим желанием проснуться — не важно. Надежда разрывает меня, и вместе с тем становится страшно. Больно. За себя, но за них — больше, а еще за то, что украл своей виной столько времени «вместе» у тех, кого должен беречь и защищать. Поспешно киваю.       — Пора домой.       В этот раз тьма не пугает: мое обоняние достаточно чувствительное для того, чтобы уловить их, как говорят, тонкий запах. Полной грудью вдыхаю, использую его как путеводную нить, чтобы выбраться откуда бы ни было. В носу не свербит.       Открываю глаза. С трудом оглядываю палату — очевидно, я в Мунго — и судорожно ищу. Пара ударов сердца. Нахожу две макушки, черную и каштановую, по правую руку. Они спят, сидя на полу и сложив головы на больничную койку. Живы. Здесь. Они ждали, Мерлин, они живы, и они меня ждали! По щекам катятся крупные слезы, тихо шмыгаю носом и дышу-дышу-дышу.       Я вдыхаю.       В моей голове прошло достаточно времени, сколько здесь — не знаю. Судя по тому, что мои беты грязные, все в копоти и в крови, не больше суток. Дышу с облегчением. Больше такого не будет. Теперь мне нужно только одно: быть рядом.       Беречь. Защищать. Не дать сгинуть.       Дышу-дышу-дышу. Полной грудью.       Вдыхаю и выдыхаю.       Нагретое солнцем дерево в окружении маков истекает горькой смолой, кора набухает от давления, как если бы магма просилась из жерла вулкана. Спелая, сочная груша, разрезанная на кусочки, падает в жидкую карамель и тонет-тонет-тонет… Измельченное кислое яблоко покачивается на поверхности, а затем тоже идет ко дну следом за грушей.       Медленно и безумно сладко.       С пышных, пахучих ветвей срываются крупные капли летнего дождя, падают в пружинистый влажный мох. Хвойный лес мокро блестит, не-девственный, но чистый и непорочный.       Дождь на мхе — жидкое золото в карамели. Дышу-дышу-дышу — не могу надышаться; пока не закружится голова и после. Вдыхаю и выдыхаю. Вдыхаю и выдыхаю. Я знаю: так пахнут любовь и свобода.       Так пахнет наша весна.