Тело

      – Все хорошо?       Тихий, нежный, хрипловатый голос грубо разорвал уже устоявшуюся тишину.       Это был полушепот, успокаивающий тон голоса – таким обычно говорила его мама, когда замечала, что он не спит.       Мэтт повернулся туда, откуда он послышался – прямо под его боком. Он вскинул брови, улыбнувшись французу, нос которого был в миллиметрах от его тела. Взъерошив его волосы, австралиец отвернулся обратно к окну. Он бы закурил, – символично для ночных размышлений – но Матьё бы начал протестовать. И он не смог бы с ним поспорить.       – Почему ты не спишь? – спросил Мэтт, тоже полушепотом, повторяя его интонацию.       – Потому что ты не спишь, – пробубнил Матьё, закидывая на него руку, притягивая его к себе со спины, утыкаясь в него носом.       – Ты зачем мне в задницу уткнулся, – хмыкнул Мэтт, тыкнув в его руку.       – Если повернешься, то смогу сделать тебя наисчастливейшим обладателем киски, – продолжал бубнить Матьё, очень сонно; он по-прежнему хрипел, а его акцент резал уши в три раза сильнее обычного.       Услышав и разобрав его бубнеж, Мэтт снова вскинул брови, повернувшись к нему и толкнув его в плечо. Делать все это было не удобно, однако оно добавляло своего родного, интимного шарма. Матьё хихикал, а из Мэтта вырвался нервный смешок.       – Тебе повезло, – наигранно возмутился Мэтт, снова отворачиваясь к окну.       – Да ну, – бросил Матьё, теперь уже садясь рядом с ним; попытавшись поймать траекторию его взгляда, он начал искать глазами что-то, что, по какой-то причине, волновало его парня в это позднее время.       Ожидаемая пауза взяла свой спич.       Теперь Мэтта не волновало что-то в ночном небе, его взгляд, такой убитый взгляд, вцепился в его глаза. Матьё ничего не оставалось, как моргать и ждать – душевного монолога или очередного толчка в плечо.       – Ты знаешь, – закатил глаза Мэтт, кладя голову на его плечо. – Тебе повезло.       Это был не первый разговор, который начинался с «Тебе повезло». Просто ситуация другая, и причина, по которой Мэтт решил его начать, тоже новая. Было несложно догадаться об основной идее, но само содержание дерзало показать другие грани того, что представляло из себя нутро австралийца.       – Мы уже говорили об этом, – голос француза смягчился.       Его рука обвила Мэтта, притягивая его ещё ближе, разворачивая, чтобы он смог обнять его двумя руками и прижать ещё крепче. Матьё зарылся в его волосы носом, про себя благодаря Высшие Силы за то, что Мэтт решил не стричь уже отросший пушистый объем.       Мэтт промычал в ответ, уткнувшись носом в его грудь, шумно выдыхая. Матьё понимал. На самом деле, он не понимал, но он мог представить.       – Я устал, – прошептал Мэтт, обвивая руки вокруг его талии. – Все не то.       – Не то, – пожал плечами Матьё, его голос был громче шёпота, но он растворялся. – Но это ты. Ты смотришь на меня, не на себя…       – Может, в этом и дело, – хмыкнул Мэтт, нахмурившись; Матьё не мог этого видеть, но он чувствовал, он знал. – Я бы отдал все за то, чтобы просто остаться твоей девушкой…       «…твоей девушкой», – эхом проносилось в голове Матьё. О таком ударе в спину он даже и подумать не мог. Только вот куда он пришелся – в его спину, или в спину Мэтта?       Они знали друг друга еще с начала своих карьер в Порше. Единственное, что, возможно, искажало какие-то воспоминания – факт того, что Матьё знал его, как одну из талантливых пилотесс. Тогда же они и начали встречаться. Мэтт, ещё носивший другое имя, не своё имя, рассказал ему обо всем спустя полгода. Матьё не мог забыть все то, что он услышал в тот день, сейчас, спустя пять лет. И слышать то, что он услышал сейчас – больно настолько, будто он сам в действительности переживал дисфорию или вытекающие из нее проблемы. Такое дерьмо.       Руки Матьё непроизвольно сжались, и он снова уткнулся носом в его макушку.       – Я бы все отдал, чтобы…       – Нет, – резко вырвалось из Матьё, но, несмотря на резкость и неожиданность для него самого, такое слово вышло твердым. – Нет, нет, нет.       Австралийцу было странно слышать резкий отказ.       Обычно, такие разговоры заканчивались сочувственным молчанием со стороны француза и тихим плачем со стороны австралийца. В этот раз, что-то вышло за рамки шаблона.       Мэтт поднял голову, вместе с этим поднимая вопросительный взгляд.       Матьё ещё давно сам для себя признал – слезы Мэтта равносильны разрыву сердца.       – Ты, я тебя люблю, – нахмурился Матьё. – Не ее. Это был не ты. Я любил образ, я думал, что любил образ, но потом я понял, что, типа… эта любовь тоже была образная…       Мэтт кивнул. Он слушал – это, в конце концов, первый раз, когда Матьё решил прервать его монолог. И так нетипично. Ко всему этому добавлялось спокойствие интонации, которое, если бы имело другой контекст, вырубило его в ту же секунду.       – Ты не должен чувствовать вину, – вздохнул Матьё, теперь уткнувшись в его шею, а его руки начали медленно поглаживать его спину. – Ты не должен… ты не должен извиняться за себя, ты для меня не просто гениталии или… фантазия. Я не люблю мечтать. Ты настоящий…       Матьё прервал себя, оставив смазливый и быстрый поцелуй там же, на шее, куда он и уткнулся. Он выпрямился, его руки переместились на плечи Мэтта, сжимая их.       – Честно, я очень рад, что ты мне рассказал обо всем тогда, – он понизил голос, чтобы звучать серьезнее, и посмотрел ему в глаза, чтобы выглядеть серьезнее. – Я не представляю, что бы я делал, если бы передо мной сейчас не было тебя. Я никогда не пойму весь твой пиздец, да… но я просто хочу, чтобы ты, наконец, посмотрел на себя и впустил себя в свой же мир.       Незнание, неуверенность и неспособность полностью понять ситуацию заставляли Матьё чувствовать себя уязвимым. Он не знал, какие слова подобрать, он не был уверен, что вообще говорит о том, что Мэтту нужно было услышать. Он просто собрал все то, что помнил из прошлых ночных разговоров, и все то, что он успел разобрать.       Его руки сжались ещё сильнее, его глаза, казалось, мчались по комнате, пока мозг пытался перебрать больше слов и больше идей.       – Просто, пойми, наконец, что и тебе повезло, – на последок вздохнул француз. – Может, по-другому, и не так, как мне. Все равно, cherié, без разницы…       Находил ли в этом смысл Мэтт? Он не мог сказать точно. Как и Матьё, который не до конца понимал, что именно хотел этим донести.       Мэтт опустил голову, шумно вздохнув, робко и медленно протягивая руки для объятий. Теперь он сам прижимался к французу, чувствуя, как ком в горле наконец выходит в виде всхлипа. Что отдает по телу Матьё. Что моментально вызывает взаимное прикосновение. Поглаживание ли то было, или руки Матьё просто так же дрожали вместе с его телом – Мэтту и это было сложно понять. Он плакал. Впервые, после такого, от счастья. Он, кажется, начал понимать, что сделал первый шаг против того, что донимало его всю жизнь. Это был первый шаг к тому, чтобы отстоять себя, а не привычный для всех образ; образ, о возвращении которого он не мог перестать мечтать.       Хорошее, раскрывающее начало. Прекрасное начало. Он встречал волну облегчения с таким трепетом.       Мэтт пообещал себе, что зацелует Матьё утром.