неласковый муж

Регент не был обычным омегой. Обычные омеги тихие, спокойные, по натуре своей пассивные. Мужчины-омеги не становятся великими рыцарями и первыми умирают в войнах, а женщины редко смотрят людям в глаза, будь то альфа или омега. Боятся — слов, взглядов, рук. Омег в обществе принято недооценивать, и не сказать даже, к кому отношение хуже: к женщинам, слабым и беспомощным, или мужчинам с их низкой плодовитостью и склонностью умирать при родах. Многие говорили, что мужчины-омеги являлись ошибкой природы, сбоем в идеальном мире, таким же, как женщины-альфы. «В древние времена их жгли на кострах или топили в младенчестве», рассказывал кто-то Эйгону поучительно. «Вот, почему сегодня их так мало». Регент себя ошибкой не считал. Наоборот — всякий раз он выпячивал свой статус омеги, словно доспехи из валирийской стали, и каждый такой раз, глядя на жестокое обезображенное лицо, люди задавались вопросом: «разве омега выглядит так?». Может, до всей этой войны Регент так и выглядел. Может, кожа у него была нежная-нежная, без шрамов, а фигура, ломанная-переломанная, не внушала такую тревогу. Но Регент не был обычным омегой. И Эйгон, блять, ненавидел его за это. На советах они постоянно грызлись, как кошка с собакой. Как драконы в прогремевшей войне. — ... доходы сократились. Нам следует тщательнее следить за налогом на Востоке, иначе города так и останутся не восстановленными, — Регент хмуро пересчитывал свитки, исписанные мелким кривым почерком Тиланда Ланнистера. Тот кивал в ответ, слепо глядя в пустоту. (Эйгона его взгляд смущал. Все ведь знали, из-за кого Лорд-Десница стал таким: слепым, страшным, беспомощным). — Королю не нужны королевства из руин, — согласился лорд Корлис, пожилой альфа, всегда стоявший за Эйгона горой. Годы значительно уменьшили его фигуру, сделав ту сгорбленной и неустойчивой, но в исчерченном морщинами лице ещё прослеживалось былое величие. Регент кинул на него острый, раздражённый взгляд. — Долина и без того обескровлена войной, — поджала губы присутствующая Джейн Аррен, женщина-омега, которую, по старым привычкам, редко слушали. Даже Регент, тоже омега, не проявлял никакой солидарности. — И кого мы можем в этом винить? — спросил лениво он. На советах, да и вне, Регент всегда вёл себя так: жёстко, отрешённо, почти озлобленно. Впечатление усиливалось из-за шрамов, искажающих невинную внешность до гротескного, полного мерзкой зловредности существа. Эйгон скривился, проследив за ним ненавидящим взглядом. — Наказывать этих людей вдобавок к бедствиям, что они уже перенесли, лишь усугубит ненависть к короне, — с холодом в голосе ответил он прежде, чем это успела сделать вздыбившаяся Аррен. — Они уже потеряли всё в войне, которую ты устроил. Как и всегда, после его слов наступила гнетущая тишина. Все с опаской взглянули в сторону Регента, чувствуя, как разом опустилась атмосфера. Из дежурно-напряжённой в опасную. — Не заблуждайся, — к удивлению, Регент проигнорировал последнее предложение, сосредоточившись на первом. — Люди должны помнить, что это корона их защищает, а не наша к ним жалость. Дома ты им тоже из сочувствия построишь? Эйгон сидел слева от Регента, на расстоянии в десяток ладоней, тогда как справа всегда заседал Лорд-Десница. Это в очередной раз показывало, насколько несерьёзен статус Эйгона в глазах присутсвующих. Особенно — в глазах Регента. — Ты не понимаешь, что там происходит, — Эйгон поджал губы. — Для тебя война лишь цифры, а для народа — пустые желудки и дети без отцов. Регент в ответ улыбнулся с настолько приторно-притворным сочувствием, что от него свело зубы. — Те, у кого дома ещё остались, не соженные врагом, могут благодарить за это меня, — слышать такое от омеги было немыслимо, но ещё немыслимее был омега, переживший войну не на последних ролях. Регент никогда не стеснялся рассказывать, скольких людей сжёг его почивший дракон. — А ты помалкивай и слушай лучше тех, кто разбирается в теме. Эти слова были последними гвоздями, забитыми в крышку гроба. Гроба терпения и спокойствия. — Как будущий король, я вправе говорить в своём же совете! — мгновенно вспылил Эйгон, небесным чудом воздержавшись от того, чтобы вскочить и хлопнуть по столу. Или, может, по лицу Регента. — Ты вправе присутствовать здесь. Но вникать в тонкости — удел тех, кто умеет править, а не зелёных мальчишек, — в ответ ему презрительно закатили глаза, всем видом показывая, что на права и обязанности Эйгона в Совете умышленно закрывали глаза. Давили его, как несмышлёного жука. — Пока ты, принц, не научишься ставить долг превыше сердца, наш народ останется в опасности. — Народ останется в опасности, пока власть у человека, которому на них плевать! — резкий выброс злости вынудил присутствующих вздрогнуть, впиться взглядами в молодого принца. Эйгон на них не смотрел — всё его внимание, полное злобы и непокорности, было обращено в сторону дяди. — Настанет день, когда королём стану я, и я поставлю честь выше жестокости. Устами Эйгона говорил Лорд Старк. Эта мысль, пожалуй, проскочила у всех членов Совета. Регент, глядя Эйгону в глаза, ответил спокойно и легко: — Этот день настанет, если ты до него доживёшь. Эйгон, как и многие молодые, порывистые альфы, часто злился. В его крови играла амбициозность, жажда деятельности, жажда проявить себя, и попытки себя контролировать он воспринимал ужасно — с яростью, агрессией и всем, что присуще сильным мира сего. — Успокойся, — вечно шипел Регент, осаживая его холодно и жестоко, так, что Эйгон ярко краснел и терялся. — Никто не собирается выслушивать твои альфачьи истерики. Регент ненавидел альф. Тем удивительнее, учитывая, что с молодости, ещё до войны, выносил брату-альфе троих детей: близнецов и младшего сына, двое из которых не дожили до перемирия. Поэтому, наверное, и был таким озлобленным куском дерьма: мужчины-омеги с огромным трудом и болью вынашивали дитя, но если уж получилось, то терять было вдвое обиднее. Эйгону не было его жаль. Все знали, что Регент в своё время и был тем, кто подстрекал Эймонда к войне, а со смертью сына не присмирел, как это часто бывало, а наоборот — бросился в бой самому. Эйгон чертовски его презирал. Но с окончанием войны у зелёных остались лишь они — омеги: вдовствующая королева, вдовствующий король и молодая принцесса. У чёрных же в это время остался лишь сам Эйгон, альфа и по всем критериям более подходящая кандидатура для наследования. Которому было на тот момент двенадцать, и который не мог самостоятельно править. Регент был тем, кто захватил тогда власть. Он объявил себя Регентом, заведующим в ожидании истинного короля, и мотивы озвучил самые честолюбивые: помочь будущему королю, воспитать и направить! Точно, милосердный и великодушный Эйгон «сучка узурпатора» Таргариен! Эйгон уверен: будь у него возможность, Регент бы убил его ещё в самом начале этого цирка. Но он не смог, потому они терпели друг друга.

***

Регент был одержим свой единственной оставшейся в живых дочерью. Эйгон с мстительным удовольствием наблюдал, какой беспомощной яростью наливались его глаза, когда речи заходили о предстоящей свадьбе. Регент оберегал свою маленькую омегу-дочь, и знание того, что вскорости она перейдёт во власть Эйгона, её наречённого альфы, доводило его до бешенства. — Прелестное платье, Джейхейра, — улыбается Эйгон, целуя принцессе руку, тогда как взглядом прикипел к Регенту. — Окажешь мне честь первого танца? Четырнадцатилетняя Джейхейра скованно кивнула. Тридцатилетний Регент озлобленно сцепил зубы. Шестнадцатилетний Эйгон восторженно засмеялся. Ему досталяло удовольствие пререкаться и выводить Регента из себя. Хотелось, чтобы наконец-то тот разорался, заистерил пискляво, как свойственно омегам, и перестал казаться досягаемой жёсткой фигурой, но этого никогда не случалось. Скорее, первым не выдерживал Эйгон и уходил, подгоняемый злостью и ядом. «Альфачьи замашки», комментировал такое Регент, презрительно кривясь. — Твой отец сегодня не в духе, — Эйгон кружил девочку в обязательном танце, которым они открывали приём. Джейхейра хорошо танцевала, а Регент не сводил с них глаз, поэтому Эйгон был совсем не против. — Что-то произошло? — С ним всё в порядке, — нахмурилась Джейхейра. — Папа добр ко мне. «Ещё бы он не был к тебе добр», мысленно закатил глаза Эйгон, но вслух лишь ответил нейтрально: — А ко мне — нет. — Значит, ты это заслужил, — принцесса была удивительно не эмпатична и вместо сочувствия лишь пожала плечиками. — Папа не ругает тех, кто вёл себя хорошо. «Ты вёл себя плохо», витает невысказанным в воздухе, и Эйгон вспыхивает. Его раздражает всё: спокойствие Джейхейры, её макушка, достающая ему до подбородка, и прямолинейные упрёки. Он не чувствует себя виноватым, и всё же окружение пытается выставить крайним именно его. Непослушный, жестокий принц Эйгон. Он выводит Регента на Советах, ненавидит свою оставшуюся в живых семью и не может дождаться совершеннолетия, чтобы жестоко выгнать из Гавани всех, кто ему не нравится. Но, несмотря на это, Регента он отсылать не собирается. Эйгон удивляется этой мысли, когда она приходит в голову. Двор без Регента ощущался бы совсем пустым, совсем скучным, а Советы без его мрачной рожи вызывали бы в тысячу раз меньше интереса. Эйгон не был готов проводить часы в обществе раздражающей Джейн Аррен, считающей, что он что-то ей должен за родство через бабушку Эймму, и старым Корлисом, которого давно следовало отправить на покой. И, к тому же... Эйгон бы с удовольствием воспользовался возможностью заткнуть Регенту рот, когда станет королём. — Джейхейра становится красивее день ото дня, — елейно пропел он на ухо Регенту, становясь рядом. Эйгону нравилась разница в росте между ними: он сам был высок для своего возраста, а Регент, пусть и не коротышка, вблизи всегда смотрел на него снизу-вверх. И шептать, подкравшись сзади, было волнительно. Эйгон редко чувствовал превосходство в общении с Регентом. — Любой был бы рад стать её альфой, — добавил он, зная, на что давить. «Но им стану я», добил бы он, но решил приберечь на потом. — Достойные омеги редко удостаиваются достойных альф, — со всей доступной желчью отозвался Регент. Сегодня он был свеж и красив: укутанный в плотные, тяжёлые ткани с золотой расшивкой и тяжёлыми украшениями он смотрелся не по-омежьи внушительно, величественно, а розоватые ожоги были почти незаметны. — К счастью, Джейхейре такое не грозит, — непринуждённо засмеялся Эйгон, не в силах перестать улыбаться. Недовольство Регента вызывало в нём дикий, неконтролируемый восторг. Он наклонился и спросил доверительно: — Уж я-то я её не обижу, да? В ответ Регент наполнился настолько выразительной яростью, что незамедлительно захотелось позвать его на танец и отоптать ноги, зная, что зажили те совсем недавно. Останавливало лишь одно — мужчины друг с другом никогда не танцевали, будь то даже альфа с омегой. — Не обидишь, — почти покладисто согласились, талантливо подавив злость. Регент залпом допил вино — не разбавленное ничем — и встретился с ним взглядом. — Не посмеешь. Эйгон, глядя ему вслед, хотел подойти, повалить на пол и... В тот день у него начался гон.

***

Он смутно помнил, каким был дядя до всего этого. Эйгону тогда было меньше десяти, потому в памяти сохранилось совсем немногое. Лишь то, что Регент часто пил, ненавидел брата-мужа и выглядел ослепительно. Помнил, какими нежными волнами падали его волосы, когда он смеялся, запрокирув голову, как хихикал мёртвый ныне Джейхейрис, когда его целовали в щёчки, и какое ощущение лёгкости дарило присутствие тогдашнего принца Эйгона. Эйгон, сын Рейниры, запомнил дядю свежим и задиристым омегой в предверии войны, а после, два года спустя, встретил мужчину мрачного и жестокого. Того, что отдал приказ сжечь его мать. Эйгона тогда увели, не дав посмотреть на казнь, но краем глаза он заметил Регента, тогдашнего короля-консорта: он полусидел на носилках, выглядя бесконечно устало и уязвимо, и всё же голос, которым он отдал приказ, не дрожал и не колебался — наоборот, полон был невыразимой злобы и мстительности. Ему тогда только-только донесли о жестокой кончине трёхлетнего Мейлора. Четыре года они жили в одном замке, в одном дворе, и ненависть Эйгона превращалась во что-то извращённое. — Может, вам лучше остаться? — предложила робко служанка-омега, помогая Эйгону одеться. — Может, принять настойку для успокоения... Было видно, как она напугана. Боялась, как бы альфа в гоне не накинулся и не задрал юбки, как часто бывало с богатыми господами. Особенно — с принцами королевской крови, уверенными в том, что весь мир у их ног. Эйгон, право, так бы и поступил, разве что вместо случайной дурнушки-служанки заглянул в бордель, но... Он был слишком зол для удовлетворения низменных потребностей. — Нет! — взвинченно отмахнулся он и вылетел из покоев. Недавно Эйгона уведомили, что рассматривается возможность отослать его от двора. Сказано, конечно, всё было абсолютно не так: воспитание у благородного лорда, укрепление связей, традиции... Сказать они могли что угодно, но Эйгон ясно понимал — его приход к власти в очередной раз пытались отсрочить. Ещё со своего двенадцатилетия Эйгон с дрожью предвкушения ждал тяжести короны. Бесконечное регентство душило его, унижало одним своим существованием, и всё своё окружение он ненавидел до дрожи. И он не сомневался, кому принадлежала мысль отправить его в какое-то захолустье для укрепления связей. — Стучаться не учили? — раздражённо отозвался Регент, когда дверь звучно ударилась о стену. Стражники растерянно заголосили, пытаясь остановить Эйгона, но он лишь на них рявкнул грубое «заткнитесь!» и хлопнул дверьми, оставаясь с Регентом наедине. — Что ты наплёл Совету? — проигнорировал вопрос Эйгон, широкими шагами направляясь к дяде. Регент сидел за столом, расслабленный и домашний — в простой полурастёгнутой рубахе и с распущенными влажными кудрями. В руке он держал письмо, так и не открытое из-за вмешательства Эйгона, и взгляд полнился презрительным недоверием. — И что тебя вновь не устроило? — когда Эйгон был помоложе и не умел достойно давать сдачи, Регент не стеснялся звать его щенком, сучонком и сынком узурпаторши. Эйгона тогда это ужасно расстраивало и первое время он плакал, пока не ожесточился и не начал в ответ оскорблять втрое отвратительнее. Учился у лучшего, думал он про себя. — Считаешь меня бесхребетной марионеткой, которой можно вертеть, как вздумается? — он наклонился, чтобы быть ближе к сидящему Регенту, и требовательно встретил дядин незаинтересованный взгляд. — Думаешь, я не понимаю, что ты собрался провернуть? — И что же? — размеренно произнёс дядя. Его обезображенное шрамами лицо не выражало ничего, кроме скуки и доли отвращения. Хотелось взять его за волосы и долго-долго бить лицом об стол, так, чтобы кровь залила розово-белую кожу, чтобы глаза заблестели и налились слезами, может, он бы забился в хватке и жаловался, угрожал, царапал в ответ... В его фантазиях Регент никогда не стоял смирно, позволяя причинять себе боль, а бил в ответ. Может, он бы наконец извинился за всё то дерьмо, что наговорил Эйгону за четыре года. — Не прикидывайся! — разозлился Эйгон и одним махом смахнул со стола всё, что на нём было, включая чернильницу и наверняка важные письма. Бутылёк перевернулся, и густой мазок чернил безнадёжно запачкал несколько пергаментов. Регент медленно повернул голову, пустыми — пока — глазами разглядывая устроенный беспорядок. Эйгон продолжил, войдя в раж: — Через три луны я женюсь на Джейхейре и в тот же день стану королём, — вкрадчиво прошипел, — и никуда ты меня не отправишь, понял? Ещё три луны, и этот замок мой. И ты, дядя, тоже будешь в моей власти. В ответ ему подозрительно молчали. Регент медленно отвернулся от сброшенных на пол писем и утомлённо зачесал пятёрней влажные кудри. Выглядел он до того устало и разочарованно, что злость по-новому всколыхнулась в Эйгоне. — Боюсь представить, на что будут похожи часы прошений, если ты станешь королём, — наконец, пренебрежительно начал Регент. — Видел бы себя со стороны, щенок, и устыдился бы. Импульсивный, неуважительный и грубый. Весь в своего папашу. Последнее он произнёс с особым отвращением. — Осторожнее со словами, дядя, — почти миролюбиво ответил Эйгон, — скоро ты потеряешь свой статус, и безнаказанно меня оскорблять больше не получится. Лицо Регента из презрительного стало почти жалостливым. Он оттолкнулся руками от стола и, глубоко вздохнув, встал. Эйгон знал, что ему было тяжело, и всё же к лежащей у кресла трости он не потянулся — не хотел, видно, терять авторитет своей неспособностью держаться на ногах. Эйгон хотел толкнуть его на пол и сломать заново ноги, так, чтобы Регент от боли зарыдал и не мог ходить больше никогда. Пожалуй, Эйгон бы даже подобрел и ходил к нему в покои каждый день — чтобы кормить с ложечки и улыбаться, наблюдая чужую беспомощность. — Ты так веришь во всемогущество короля? — ныне они стояли рядом, почти напротив друг друга, и Эйгон мог разглядеть мягкий выступ ключицы в разрезе чужой рубахи. — Думаешь, напялишь на себя корону и все вдруг склонятся пред тобой? Думаешь, ты кому-то сдался из знати? Эйгон не моргал, слушая. Взвинченность альфы в гоне стала чем-то совершенно непонятным, глубоким, отчего на мгновение он забылся и вдохнул поглубже воздух. Ему подумалось, что у Регента идеальный блядский рот. — Очнись, ребёнок, всем на тебя плевать, — вдохновлённо пропел Регент, словно сама возможность унижать его словесно придавала ему сил. — И выбрали лишь из-за члена между ног, а не великих достижений. Думаешь, кто-то бы оставил тебя в живых, не будь ты альфой? Не выдержав, Эйгон громко засмеялся. Веселье и злорадство клубились в нём, своей смесью рождая совершенно новое чувство. Сделав шаг, он грубо схватил Регента за подбородок, чего не позволял себе никогда, и встретился с ним взглядом: — А что, дядя, вы настолько обижены на эту жизнь? — он восторженно выдохнул, подумав, что нашёл новую точку давления. Довольно очевидную, если так подумать. — Все эти годы вы так бесились с того, что являлись омегой? Что знать никогда бы не приняла вас в качестве короля? Что они предпочли меня лишь из-за, как вы выразились, члена между ног? По остекленевшим глазам он понял, что попал прямо в цель. Эйгон улыбнулся шире. — Тяжко вам пришлось, дядя. Герой войны, король-консорт, вдовец... А тут прихожу я и всё отбираю. Обидно, да? — он провёл большим пальцем по гладкому подбородку, на что Регент разозлился и громко хлопнул по его руке. Эйгон лишь переместил её с лица на шею, обхватив и нежно сжав. — Но не волнуйтесь, я не стану вас выгонять. Ещё не поздно наладить отношения. Скоро ведь я женюсь на вашей дочери. Это была запретная зона. Регент мгновенно очнулся, силой оттолкнул его ладонь и выплюнул со всей таящейся в нём злобой: — Самодовольная тварь. — Неудовлетворённая шлюха. — Грязное животное. — Давно не трахали? — Озабоченный, мерз... Эйгон толкнул его на стол, беспощадно хлопнув по хрупким ногам, и вместо очередного оскорбления выбил вскрик. Ему стало жарко, невыносимо жарко, и придумывать новое заковыристое оскорбление было уже не под силу — Эйгон, как и все альфы, быстрее выходил из себя и стремился решить вопрос силой, а не словами. — Заткнись, — он тяжело дышал, сжимая в руках чужие запястья, — ради богов, заткнись и не выводи меня. Регент дёрнулся на столе, пытаясь вскочить, но Эйгон лишь больнее надавил на больное дядино бедро коленом и услышал второй звук — смесь крика и резкого вздоха, которая своей эмоциальностью густым напряжением прошлась по члену. В тот момент он понял, что был возбуждён, а под ним лежал злой и уязвимый человек. Омега, которых альфы трахают, омега, которого уже трахали. И кто? Родной брат, Убийца Родичей. Эймонд, убивший его отца и погибший при этом сам. — Какого хрена ты сунулся ко мне в гоне? — очнулся дядя, бешено задёргавшись на жёсткой столешнице. — Уйди, иначе, клянусь Семерыми, я прикажу отхлестать тебя и запереть в... Почувствовал, наконец, запах, усиленный из-за гона. Эйгон улыбнулся. — Почему сопротивляешься, дядя? — ласково прошипел он, вклиниваясь Регенту меж ног. Сопротивление было недолгим из-за слабости чужих бёдер, отметил Эйгон без особой жалости. Наоборот — было удобно, что у дяди, вовсе не слабого от природы, не находилось сил для полноценной драки. — Знаю, было одиноко все эти годы без хорошего члена, но я могу это исправить. Ты скучал по своему мужу, так? Говорят, Эймонд Одноглазый был зверем в битве, а в постели? Он сжал крепкие ягодицы, сквозь тончайшую ткань чувствуя их жар и твёрдость. Втиснувшись сильнее пахом в пах, с удивлением таки отметил отсутствие твёрдости члена; Эйгон за всю жизнь встречал лишь троих мужчин-омег, включая дядю, и ни разу ему не выпадала возможность увидеть, что у тех между ног. Оказывается, это правда. У людей, во всем напоминавших мужчин, в паху твердело не мужское естество, а... — Не трогай! — вскинулся Регент почти с отчаянием, изо всех сил напрягая руки. У него не получилось: силы были неравны, но Эйгон ещё и подло ущипнул его бедро, причиняя ещё больше боли, и дяде пришлось сдаться под его весом и напористым юношеским запалом. — Сучёныш, только посмей что-то со мной сделать и я... — Ты ведь не хотел, чтобы я женился на Джейхейре? — перебил его Эйгон, сжимая грубо талию и рывком приближая к себе, ближе к краю стола, чтобы было удобнее смотреть Регенту в лицо. — Я тоже не хочу, а ты ещё молод и можешь выносить детей. — Что? — Ну же, дядя, не притворяйся, — Эйгон жарко выдохнул, уткнувшись Регенту в шею и наслаждаясь теплом и жаром его кожи. Член болезненно ныл. — Я знаю, у тебя ещё идёт лунная кровь. Ты ведь сможешь подарить мне детей? Ты ведь родил их Эймонду? Я позабочусь о них лучше твоего брата, обещаю. О наших детях. Дядя бестолково дёргался в хватке, и Эйгон чувствовал, как дрожали его ломанные-переломанные не раз ноги. Он не чувствовал стыда, пользуясь чужой уязвимостью, скорее наоборот — Эйгона подстрекала мысль о том, что Регент хотел, но не мог его оттолкнуть. Всё время именно Эйгон был тем, кто терпел. Терпел всё: злые слова, обидные подзатыльники, насмешки и жестокий хохот. Давняя обида переросла в злость, затем в ненависть, а теперь... Теперь он вжимается пахом в дядину промежность, прикрытую тонким слоем ткани, и чувствует от этого глубинный восторг. — Чёртово животное, — с глубокой, корнями уходящей в детство ненавистью отозвался Регент. Он надрывно дышал, взвинченный и с блестящими от боли глазами. — Какие же вы все убогие существа с членами вместо мозгов. Эймонд был точно таким же. Всё его естество источало яд — Эйгон в жизни никого не хотел больше, чем дядю. — Н-да? — ласково мурлыкнул он, стягивая с Регента штаны и жадно припадая к отрывшемуся виду. — С ума сойти. — Впервые видишь омегу, сучёныш? Иногда, глядя на поведение Регента, Эйгон искренне сомневался в его вторичном поле. Такой человек обязан был быть альфой — всё в нём кричало об этой необычной самодовольности, присущей сильным мира сего, хотя существенных внешних различий в омегах и альфах, в общем-то, не было. Если, конечно, не заглядывать им в подштанники. И всё же дядя действительно был омегой. Между ног он был нежен и трогательно уязвим — по-женски, по-омежьи. — Впервые собираюсь трахнуть омегу, — поправил он и впервые одарил дядю чем-то, похожим на ласку: поцеловал-укусил внутреннюю сторону бёдер, в считанных дюймах от промежности, отчего в ответ неуютно заёрзали и попытались стиснуть ноги. — И вы не ответили, дядя. Каким был в постели Эймонд? Он был нежен с вами? Эйгон поудобнее перехватил Регента под коленями, облегчая тому боль, и одной рукой развязал подвязки на собственных бриджах. Ровно настолько, чтобы обнажился член. — Или груб? — он гортанно застонал, водя по влажным, мягким складкам, в которые хотелось зарыться и не выползать больше никогда. Больно укусил задранное колено, исподлобья взглянув на распостёртого под собой дядю. — Он брал вас сзади или спереди? Эйгон, например, заботился о больных ногах дяди и трахнуть его решил спереди, на спине, ласково держа под бёдрами и щипая их, стоило тому двинуться в сторону и попытаться уйти. — Заткни свой хренов ро... В эту же секунду Эйгон вошёл полностью, вставив до упора, и дядя задохнулся проклятиями. Он крупно дрожал, широко раскрытыми — слезящимися — глазами глядя в потолок, и Эйгон испытал от этого настолько яркое удовольствие, что побоялся кончить тут же. Это было неважно. В гоне он мог кончить и дважды, и трижды, если бы захотел. — Вы такой узкий, — шепнул он доверительно, двигаясь на пробу. Дядя изнутри цеплялся за него, не позволяя выйти, и эта мысль доводила Эйгона до туго сжатой пружины возбуждения в паху. — Четыре года без члена и вы как будто и не рожали троих детей. Волшебное у вас лоно, дядя, согласны? Было странно видеть, как член с громким хлюпаньем входит и выходит из дядиного тела. Эйгон заворожённо смотрел на место их слияния, на то, как необычно обхватывали его мышцы, каким розово-нежным был там дядя, как стремительно твердел узел, готовый к сцепке... — Не смей, — напуганно прошептал Регент, уткнувшись ладонью ему в грудь. На его лице поблёскивал пот, и стоны, редкие и тихие, больше похожие на громкие выдохи, были непонятно от чего — боли или возбуждения. — Подожди, подожди, не смей! Мы не женимся, ни хрена мы с тобой не женимся, я не буду никого рожать, сука, немедленно вытащи!.. — Обнимите меня, — выдохнул Эйгон, убирая его ладони от груди и вместо этого укладывая себе на плечи. — Обнимите — так будет удобнее. И, когда дрожащие руки сцепились у него за шеей, Эйгон просто-напросто навалился сверху и принялся вбиваться: громко, сильно, ритмично, широко раздвигая чужие бёдра и зубами вцепившись в шею. Он трахал дядю, пока не почувствовал его содрогания, а затем — пока не кончил сам, внутрь и не вытаскивая, пока не началась сцепка. Тогда он услышал от дяди первый всхлип — тихий, но до того болезненный и напуганный, что Эйгон тут же переполнился жалостью к своей омеге и принялся сцеловывать с чужого лица бегущие слёзки. — Ты ёбаный мудак, — дядя рыдал, ёрзая на месте от нестерпимой заполненности узла. Впервые ненависть покинула его, уступив место растерянности и ужасу. Он ведь действительно ни с кем не спал, кроме Эймонда. — Всё в порядке, — дождавшись, пока узел опал, Эйгон снова задвигал бёдрами, с каждым толчком выбивая из дяди новые жалобные звуки. — Мы поженимся, и всё будет хорошо. Ты ведь хотел сохранить власть? Хочешь остаться королём, пусть и консортом? Сейчас он хотел смеяться от того, как эта идея не пришла к нему раньше. — У нас получатся замечательные дети, — выдохнул он почти влюблённо, целуя дядю в потный висок. В ответ раздался лишь задыхающийся вздох. — Надо бы сказать швеям, что свадебный наряд нужен уже не Джейхейре, — сказал Эйгон задумчиво под конец, крутя в руках дядины кудри. — До свадьбы три месяца. Они ведь успеют? — Пошёл к чёрту. Эйгон улыбнулся и крепче обнял его за талию, зная, что в такой позиции болезненно давил своему омеге на бёдра. Ему нравилось причинять дяде боль.