Цветущая под пеплом вишня

Вулкан вскоре станет горой, а очередное бедствие затеряется в пепле её чертогов. Слива цветет всего несколько дней в году. Самые безмятежные дни для них обоих. В тьме пещер едва ли можно найти что-то ярче его глаз; свет не попадает сюда который год, а свечи тускнеют так быстро, что даже век кажется мгновением. Отвратный запах бушующих тут пожаров навевает воспоминания, вечные медитации ведь тоже когда-то должны закончиться? Когда-то, через сотни лет, после гибели последнего верующего. Смертного верующего. Молить Богов о прощении бесполезно, он и не пытался. Его Божество всегда рядом. Даже в заточении условия благоприятны. По крайней мере, для бывшего Владыки. Хотя иногда сотен книг Императорской библиотеки совсем не хватает. Ожидание каждого третьего полнолуния медленно разъедает изнутри. Однако вскоре бледное светило возвышается над жерлом, а на одной из стен появляются заветные символы. Приветствие их максимально молчаливо, однако взгляды не отрываются, впиваются глубже, почти по самую душу. Может, слишком много недосказанности. Может, они сказали друг другу излишне много. Кажется, будто эрозия зациклилась лишь на бывшем Владыке: советник его не меняется бледное лицо всё так же высокомерно, как и две тысячи лет назад, без единой морщинки. И смотреть на него в теплом пожирающем свете тлевших свечей до жути приятно. Сердце в его присутствии давно не трепещет, бабочки растворились в желудочном соке тысячелетие назад. А грязные ошметки души всё тянет к учителю. Может, это вид мазохизма. Самый мерзкий и изощеренный. В глазах рябит что-то такое яркое, такое светлое. Что-то, чего недостойна мрачная гора. Недостоин павший принц. Обещания редко связывают людей так, как они хотят. Обещания отравляют, дают ложную надежду. А выполнившие свои обещания люди — люди совершенно несчастные. По другому он думать не смеет. Не посмеет и более, пока его Божество рядом. Есть что-то приятное в осознании бесполезности клятв. Ночь третьего полнолуния всегда по своему особенна. Даже воздух меняется. Безграничное на первый взгляд время на самом деле даже слишком коротко. Когда-нибудь его не хватит на глоток воздуха. Но пока все хорошо. Пока это ночь, пока советник рядом. Пока можно сидеть в его ногах часами, класть голову на колени как в юношестве. Слушать монотонный голос, читающий писание очередного философа, выученное прилежным учеником практически наизусть. Но Владыка прерывать не смеет. Позволенного доселе без того с достатком. Мужчина лишь ластится по-кошачьи, трётся щекой о молочно-белое колено. Глаза закрываются сами по себе, сердцебиение — мелодия для ушей. Нравственность в прочитанных словах кажется блеклой, стоит только голову поднять, попасть в поле зрения аметистовых глаз. Руки тянутся к лодыжкам; осторожно, невесомо прикасаются подушечками пальцев к нездорово-белой коже, оглаживают бережно. Реакция ожидаемая: Мэй книгу отводит, глядит внимательно, едва ли осуждающе. Скорее, спокойно, мирно. Так, как раньше не смотрел. У щурится приятно, скользит пальцами чуть выше, очерчивает икры, а взгляд не отрывает — следит внимательно за границами дозволенного. Уголки губ подергиваются, мужчина тянется ближе, в душе вымаливая желаемого. Одного единственного ответа. И он его получает. Молодой на вид мужчина опускает взгляд, с тихим выдохом возвращает внимание книге, заброшенным мгновение назад писаниям, легонько кивая головой. Император в свою очередь расслабляет плечи, льнёт щекой к плотной сиреневой ткани. Пальцы поднимаются лишь выше, забирсясь под одежды, увлекаясь мягкими бёдрами. Расписывают мертвенно-белую кожу розовым, в то время как мужчина наоборот, лишь опускается, словно по обещанию скользит языком по колену, проходится слабыми поцелуями; запрокидывает одну из ног на свое плечо, отстраняется от кровати, точно освобождая себе больше места. Дорожкой смазанных поцелуев проходится дальше, а на губах, почти в такт словам Советника, крутятся заученные тысячалетиями строки. "Не превозноси мудрых — и люди не будут соперничать. Не цени редкие вещи — и не будут красть. Не гляди на то, что возбуждает желания, И сердца людей не придут в смятение." Может, он слишком зациклен за чужом теле. Может, это галлюцинации. Может, Мэй и вправду перечитывает главу о целомудрии сотый раз подряд. Ртом непревзойденный поднимается выше, покусывает ледяную лодыжку; последний след оставляет особо выразительный — прокусывает кожу, после слизывая яркие кровоподтёки. Тем не менее смотреть на такой след сложно, ему и не хочется. Широкая ладонь быстро скрывает укус, обхватывая тонкий голеностоп, возвращает чужую ногу на плечо, позволяя У закончить начатое. Тот в свою очередь поднимается обратно, всё выше и выше, близится и ластится, отмечая пунцовыми следами вскоре бедро старшего. А нрав всё просит большего, свободная рука по наитию тянет ткань выше, медленно-медленно, словно в таком случае советник не заметит. Тот, тем не менее всё прекрасно замечает, на этот раз полностью откладывает книгу в сторону, тут же присекая любые попытки пойти дальше. По крайней мере, пока. — Нельзя, Ваше Высочество. Цзюнь У тут же прекращает действо, в последний раз целуя белую кожу, прежде чем поднять голову. Взглядом впивается в симпатичное лицо, даже не улыбается, хотя искренне удовлетворён процессом. Снисходительно кивая, мужчина медленно отпускает ноги дорогого сердцу гостя, возвращаясь к прежему спокойствию, пускай и без особого энтузиазма. Что-то промычав в губы, мужчина тянет руку к подбородку бывшего учителя, приблизившись достаточно, чтобы коснуться чужих губ. Внимательно вглядываясь в хрустальные глаза, он едва заметно щурится, чувствуя как что-то в груди щемит от ожидания. — А это? Это можно? В воздухе мгновенно повисает напряженная пауза. Няньцин не без доли безразличия вглядывается в выражение чужого лица, прежде чем без лишних одобрений поцеловать Владыку. "Как же мне не глядеть на тебя, Советник?"