Killer Queen

Так отличают темные души… Сатору в чужом присутствии старается не дышать. Старается не думать, опрокидывает в неглубокие фарфоровые края останки мыслей, будто можно залить их кипятком и выпить на завтрак. Завтрак у него не задался и начался с мешка на голове, тонкой насмешки на ухо и змеиного шипения злых языков. Думал, что отвезут в лес, разделают, как коровью тушку под чистую… Думал, что к вечеру Мегуми вернется домой (Мегуми, его несносный, серьезный и слишком взрослый ребенок, песчинка в водовороте чужих дрязг, клановая разменная монета, что прибилась к его рукам после того, как отец… да не важно в целом, что там с Тоджи, может пацану и вправду лучше с ним, таким несуразным и ветреным). Сатору думал одно, но мистер: у меня есть предложение от которого невозможно отказаться, — решил иначе. Крикливая сойка машет тяжелыми крыльями и улетает с цветущей ветки яблони. Весна — ранняя, промозглая и тоскливая, вступает в свои права после зимы. Ноги в залатанных трижды носках отвратительно мерзнут. Мафиози — плавные жесты рукой, бледная, почти светящаяся кожа. — Вас это напрягает? Напрягает? Сатору ерзает на теплых половицах. Он и забыл, что пол бывает с подогревом, чай пьют из пиал, а не из пластиковых стаканчиков, он впервые за пять, а то и все десять последних лет, говорит с кем-то в уважительной форме. — Самую ма-а-алость. Есть легкие подозрения, что вязать будут меня, — Сатору хмыкает и обнимает пиалу кончиками пальцев. — За такие-то деньги. — Чуть больше доверия к этому миру. /это говорит человек, что вышиб мозги владельцу ринга за то, что тот наебывал его на бабки? / Напрягает… Его напрягает перспектива быть разобраным на органы мистером фиалковое море и манговые рощи. Его не напрягает перспектива получить деньги за быстренький перепих. Всунул, высунул и пошел. Только в их мире такое обычно проворачивают с омегами. Не с альфами. Ну то есть… Годжо трет переносицу и подставляет лицо солнечным лучам, что пробиваются сквозь приоткрытые створки окна. Гето Сугуру — атлас голоса, мурчание дикой кошки, выкупил район, где проводятся подпольные бои, подмял под себя всех решал. Сатору подносит фарфор с жасминовым чаем к губам. Неужели никого получше не нашлось? Райончик у них такой себе, но пару на течку можно было подыскать и среди своих. Или шлюху какую, гаммы любят таким промышлять, вон, тот же Фушигуро… он бы мог, но… Шея у мафиози абсолютно голая. Сатору думает, что такого и не пометишь просто так. Никаких ошейников, никогда, наверное, и не носил. Портупея, выступающие ключицы, мощная грудь. Он наверняка… наверняка легкий? Сатору вполне может представить, как поднимет Гето на руки, как будет лениво покачивать на бедрах, пока узел распускается внутри влажного нутра. Шелк темной пряди соскальзывает с плеча — Сугуру Гето насмешка над гендерной системой второго пола, смотрит устало и ясно, куда-то за грудину. — Это из-за клана Годжо, да? — единственная здравая мысль из всего паутинного плетения вариантов. — Если так, то остаткам моих родственников поднасрать на то, что со мной. Могу посоветовать напакостить Зенинам через… — Мне не интересны клановые дрязги, — вздох мешается с ароматом приближающейся течки и сухим раздражением. — Я хочу молчаливого альфу, и готов за это заплатить. Сделка есть сделка, господин Сатору. Я вам деньги, вы мне анонимность и пять ночей своей жизни. Сугуру поднимается с насиженного места, босоногий, расслабленный, под тонкой тканью видно, как перекатываются мышцы. Шорох свободных штанов хакама и цепкие пальцы, что ловят Годжо за подбородок, вынуждая смотреть прямо в глаза. — Да или нет? Вот, как это начинается. Звезды взрываются, цепкие пальцы давят на нижнюю челюсть, а мир встает вверх тормашками. — Ага, да! — Годжо скалится, потому что улыбаться в его ситуации верх идиотизма. — Только почку не забирайте, если передумаете трахаться со мной. Она у меня и так одна. Глава клана одаривает его усталым, печальным взглядом человека, который не привык иметь дело с клоунами. Сатору жаль, но только от части. — У тебя одна почка? // Вот, как это начинается. Где-то сходят лавины, кто-то доказывает теорию струн, трава зеленеет, а птицы вьют гнезда, пока клан — нерушимый, стоящий годами на твердой земле, неожиданно рушится. Рассыпается рухлядью, выкидывая за борт жизни одну конкретную свою ветвь. У Сатору тогда мир провалился в одночасье. Никаких завтраков в постель, больше никаких путешествий и мягких кроватей, нет, детка, машина тоже конфискуется по решению суда. Он оказался на помойке жизни с такой скоростью, пока отец продолжил сыпать обещаниями, брать кредиты и втаптывать себя в долговую могилу без конца и края. Шутка юмора — своих жену и сына он утащил за собой, а дальше все как в плохом сериале по центральному телеканалу с поправками на «но» и «если». Где «но» - это факт того, что он не бедная омежка, а альфа, чье эго размером с соседнюю планету, а «если» - это осознание, что как раньше не будет. Осознание настигает лет через пять, на старом и пятнистом от пота матрасе, когда у него вместе с первыми заморозками неожиданно обосновываются чужие дети. От Фушигуро тире Зенина, которого тоже жизнь сладко трахнула: Чего переживаешь, Барби? Если жизнь тебя ебет, значит у нее на тебя стоит! — Философия Тоджи была стремной, хотелось ржать и иногда плакать от бессилия. Плакать при детях - последнее дело. Так вот. Тоджи, никогда Зенин и всегда Фушигуро, скинул на него двух детей, старый обогреватель и контакт человека, который поможет с продажей почки. Контакт оказался ненадежным и забрал половину денег. Это из грустного. Из веселого, Сатору теперь всем хвастается, что шрам получил в поножовщине, защищая честь дамы сердца. И не важно, что дамы сердца не было в помине, потому что из женщин ему когда-то нравилась только малышка Химе (Иори, шрам на милом личике и глаза олененка Бэмби, омега до мозга костей. Нарожала бы ему щенят и… фи, слишком взросло и ответственно, еще и дела клана ее вести. Кошмар какой!). В голову чуть не прилетает удар. Сукуна в последнее время — обозленный, бешеный, застрявший в промежутке связанным с гоном, первый роняет это на тренировке перед боем. — Тренер бабок должен. Причем серьезно, — шепотом и между собой. В нос бьет аромат немытого три дня тела и въевшийся пот. Сатору уже даже не тошнит. — Культист хочет к нему наведаться. Дело пахло керосином, а никак не розами. Значило только одно и весьма грустное. Если подпольные бои прикроют, денег — не таких больших, но выше среднего, не будет. Сукуна со своими двумя судебными и Сатору без почки и приплодом полетят как пробки из бутылки первыми. Между ними с Рёменом проскочила понимающая ухмылка, из серии: нам пизда, но мы пока держимся. Держаться пришлось ровно до появления на ринге в девять вечера, когда он увидел взведенный курок, нацеленный в голову Кенни и мужчину, с идентичным его старому боссу лицом. Арена их цирка под Бойцовский клуб украсилась неровными осколками черепа и мозговым желе, пока человек с мягкой полуулыбкой (которой можно было вскрыть брюхо от грудины до паха) одарил его скучающим взглядом. Вот, как это начинается. Вот, как он впервые встречает Гето Сугуру. // Кенни был уебой без тормозов, много говорил, не всегда по делу, но всегда настолько много, что тошнило, а Сатору, от рождения привыкший плавать в море пиздежа, велся, как девочка целочка. И с Сугуру произошла ровно та же херня. По крайней мере было, как минимум два человека, которые считали так. — Когда он любезно вытащит из тебя селезенку, советую потом не жаловаться на то, что ты ебучий инвалид, — от Рёмена несло сандалом и табаком. Первое — последние нотки гона, второе - его отвратительные сигареты. — А о нас с Цумики ты подумал! — Мегуми — его непростительно взрослый ребенок, тонкие руки, тонкие ноги, голые запястье и черный ошейник на бледной шее. Он смотрел, так пронзительно и зло, как в тот день, когда Годжо чуть не сдох от пневмоторакса. Но хей! Он жив-здоров. Спасибо выносливости альфы! — Кто будет с нами, если ты умрешь?! Нет! Рёмен-сан не ответственный взрослый. — Вот сейчас обидно, сопляк, — Сукуна крепкие руки девятнадцать лет упорства и собачьих повадок, баюкает дергающегося и огрызаюшегося Мегуми, всегда Фушигуро никогда Зенин, на руках. Цумики… Цумики — больничные счета, усталость на кончиках пальцев. Когда клиника выкинет ребенка из палаты за долги и отправит умирать на старый татами в их маленькой квартире? Сатору легкомысленно машет рукой, как сойка, что слетает с тяжелой ветки яблони. // — Ты не задавался вопросом, из серии: почему я? — Потому что я избран небесами? — Сатору закидывает в спортивную сумку еще парочку носков и три пары трусов. Хотя красноречивое: тебе не понадобится, — что сквозило прямым текстом в словах мафиози за закрытыми дверями, говорило о том, что это лишнее. Рёмен, застрявший между долгами, остатками человечности и дверным проемом, одаривает Годжо тяжелым взглядом между лопаток и едва уловимым ругательством. — Шестиглазый. Прозвище цапает за загривок острыми клыками и хочется посыпать голову пеплом, скукожиться, да и ляпнуть, мол, я не я и лошадь не моя. Ну какой он… шестиглазый? Шестиглазый — мальчик с золотой пробкой в заднице, тот, кто шлет семью нахуй, тот, кто игнорирует дела клана и стремительно растущий за спиною пиздец. Шестиглазый — тот, у кого на спине идиотская татуировка, в память о прошлом, серафим, симбиоз из крыльев и милых гляделок. Тоджи нравилась его татуха. Но от Тоджи нет вестей уже чересчур долго. — Это не связано с кланом. Он прошерстил мою мед карту и сказал, что у нас девяностопроцентная химическая совместимость по запахам, — а еще они так удачно живут в одном районе. И о, Сугуру подстрелил его прошлого работодателя, а еще они вместе прятали его труп. Ну просто сказка. «Это не из-за клана. Мне нужен лишь тот, от чьего запаха меня не будет тянуть блевать.» Сукуна — насмешка природы и взгляд из вечности, машет рукой, неразборчиво обещает сдать Мегса в приют, если Сатору не явит свою задницу обратно домой через неделю. Что ж. Такая нянька уж точно лучше, чем абсолютное ничего. // — Я плачу тебе за то, чтобы ты хорошо выполнил свою работу, — Гето Сугуру жонглирует словами, чужими жизнями и нервами Сатору до кучи. Под кожей все зудит, хочется закатить глаза до ближайшей провинции, потому что — хей! Он все понял с первого раза. Может, он немного побеспокоится за собственную жизнь? — Без самодеятельности. И поцелуев. — Черт, а я хотел обмена слюной, — Годжо вытягивает ноги и чуть сминает гармошкой резиновый коврик. Водитель, темнокожий парень, кажется, Мигель? — да? нет? Сатору плохо запоминает имена, но он угостил его той супер острой лепешкой, так что можно сказать, что они почти друзья. — Плюну тебе в рот, — омега раздраженно ведет плечами и едва приподнимает уголок губ. Не ухмылка, и уж тем более не улыбка. Эквивалент неизвестной эмоции из серии: ты, конечно, смешной, но можно чуть меньше клоунады. Говорить Сугуру, что они уже в ромком с нуарным уклоном явно поздно. Если все выгорит, Сатору планирует продать рассказ о свой жизни какому-нибудь умельцу рисовать манхвы. Пусть растянет эту историю на миллиард глав, с хэппи эндом в конце. И пусть проценты за «основано на реальных событиях» капают в геометрической прогрессии. Нет. Это немного. А из долговой ямы все выгребают, как умеют. Машина сворачивает к выезду из города, а желудок делает кульбит. Мол. Мысль про органы все еще в чате. Пора нервно смеяться и молиться на то, чтобы его не порешали за ближайшей сосной. (Мегуми возразил бы, что в их регионе только пихты. Занудный ребенок). А Сукуна говорил, что такие бабки дают только за селезенку. Упирающийся в щеку пистолет только подтверждает, что опасения были правдивыми. — Господин Сатору, — он не зовет его по фамилии, очаровательно. Ну да, в целом, странно не звать по имени парня, который в ближайшее время затолкает узел в твою дырку. — Еще раз. Без излишеств, клоунады и прочего. Иначе… — Иначе ваша пушка окажется во мне и это не будет кинкованный ганн-плей? — металл холодит кожу. Сатору прижимается щекой, потирается и демонстративно обхватывает пальцами основание оружия. Мафиози хмыкает и не убирает берету. Лишь кивает, мол, продолжай, а я посмотрю. Сатору не намеревается устраивать представление, только игриво приподнимает светлые брови, мол, что? Я сама невинность, просто… просто оближу ствол пару раз, сакцентирую внимание на дуле. Оружейная смазка горчит, а металл давит на корень языка, когда он обхватывает пистолет губами. Покачивает головой вперед-назад. Втягивает щеки. — Надеюсь, твой рот останется таким же умелым, когда мы останемся наедине. Нить слюны тянется от дула до губ. — Ну, я умею работать языком. — У тебя восемь ошибок в слове «молоть», — мафиози рассыпается в задорном мальчишеском смехе, а густой аромат манго пропитывает собою весь салон. Что ж. Может он и вправду не умрет. // Дом в глуши - идеальное место, чтобы никто не беспокоил. Сатору думает о том, что у его семьи тоже когда-то такой был. Он думает о летних каникулах, теплом дереве, о том, как долго игрался в саду на крыльце и донимал служанок, хватаясь за полы их юкат. Изо рта вырывается облачко пара, раннее утро, похолодание, усталость под кожей и нервы, что выматывают. Он оглядывает небольшой сад, где все пропитано трепетом и любовью. Тоже своего рода гнездо, что вьет омега, создавая такой необходимый уют. Представить Сугуру в легких шмотках и женских кимоно не выходит. Мозг буксует. Лишь улавливает тень движения и звук открывающейся двери. — Так и собираешься стоять у порога? — разметавшиеся по плечам тяжелые темные пряди, пальцы сжимающие ручку двери. Без лишних глаз неожиданно… умиротворенный. Благостное лицо монаха из храма, а никак не мафиозника со стажем. — Думаю, где нарвать цветы, — Годжо зачесывает волосы назад. — А то неловко как-то, конфетно-букетный период мимо и сразу в штаны. Лавандовый лимонад, немой вопрос, застывший меж приоткрытых губ. Сатору не знает, жалеет ли омега о своем выборе, так же, как решительно не понимает его зацикленность на нем, будто насмешка какая-то, ей богу. Лавины сходят в горах, солнце светит чересчур высоко, млечный путь - не просто название любимого шоколада, а Годжо цепляется за то нормальное и понятное, что у него есть. За слова. За дурацкий юмор. Бусины шуток, нанизанные на леску самоиронии. Его язык когда-нибудь станет причиной катастрофы, Сукуна был прав. Сугуру же молча распахивает перед ним дверь и кивает, мол, проходи. Наверное, до него быстрее других дошла прописная истина. Там, где ты кидаешь Годжо Сатору два слова, будь готов, что он ответит тебе сорок. // Полы опять теплые, обстановка будто вся пронизанная ранним теплом, персиковой мягкостью. То самое сокровенное, уютное, что прячут от чужих глаз. Нутро гнезда. Сатору особо и вертеть башкой не старается во все стороны, знает, что за колыбель чужого сердца тут скрыта. Кровать наверняка тут настолько мягкая, что в ней можно утонуть. На диване число подушек выше среднего, все здесь буквально кричит о том, что интерьер выстраивал омега. Омега такой голодный до тепла и чужих прикосновений. /в воздухе пахнет только самим Сугуру, так приторно, что можно свалиться в приступе сахарной комы, если не раскрыть все окна нараспашку/ — Когда твой рот закрыт слишком долго, начинает казаться, что ты задумал какую-то пакость, — слово «пакость» из уст мафиози звучит так смешно, что что тянет спрятать смешок за высокими рукавами кожаной куртки. — За какой из ответов я не получу пулю в лоб? — тяжелые двери спальни распахиваются перед его носом. Сугуру — расслабленный донельзя, скользит в комнату мягкой поступью кошки. Хороший навык подцепленный с улиц, если ты живешь среди отбросов достаточно долго и боишься получить по башке. Старые привычки умирают последними, да, господин лис? Кровать широкая, каркас прочный, монументальный и деревянный, наверняка мореный дуб. Хочется провести по плотным ножкам ладонью. Он позволяет себе ослабить ворот пиджака, оголить то недоступное, что тянет прикусить и, тот мальчик внутри Сатору, уеба шестнадцати лет от роду, что мог пометить омегу в гоне, не сказав и «прости» после, хочет испортить белизну. Чтоб пробы некуда было ставить. Правда, дырок после этого конкретно прибавится в его теле. — За любой, в котором не будет плохих шуток и комментариев. — Тогда советую найти мне кляп, — простое пожатие плеч. Гето тут наверняка все течки проводит. Каждый уголок комнаты пропитан им. Начиная от бережно расставленных на полках книг, заканчивая стерильно чистым письменным столом у окна. В тумбочке, небось, все игрушки, да силиконовые узлы с расширителями по размерам расставлены. От большего к меньшему. Его взгляд — сотня-другая веревок, что оплетают запястья и щиколотки, его улыбки — ножи у горла. Глава клана манит его к себе лишь пальцем и жестом указывает сесть между ног. Будто говорит: если умеешь работать ртом и языком, так продемонстрируй это не только своим отвратительно расхлябанным поведением, но и делом. Просить дважды не требуется. // Сугуру — состоящий из карикатурно грубых мазков, на деле оказывается плавными линиями и кистью Моне. Течка смягчает его лицо, превращая напряженное выражение в очаровательный лик покорной суки, готовой на все. Липкое неаккуратное пятно под бедрами растекается тяжелыми каплями смазки по постели. Годжо его даже не растягивает. Только играется двумя пальцами, проталкивая их вовнутрь Сугуру настолько далеко, что если б был способен протолкнул бы по костяшки. Если бы он был способен, там были бы четыре пальца, на которых бы омега тревожно сжимался. Ткань пиджака, распахнутая, и являет торчащие крупные соски, розовый ореол, который так и тянет вобрать ртом и прикусить, оставив следы принадлежности. Сатору хочется чтобы омегу таким видели все, но при этом же никто. Будто что-то сакральное, что хочется уместить в ладонях, на этой постели, где колени утопают в мягкости перины. Тяжелое покрывало, шторы, которые, если задвинуть, не проникает солнечный свет. Сугуру тот тип людей, что не подпускает близко без причины. Годжо же утыкается носом в нежную кожу, впивается пальцами в упругие бедра и толкается языком в едва ли раскрытый вход. Во рту так сладко и терпко от смазки, хоть водой запивай. «Без излишеств». Не позволяй себе укусы, похабные комментарии и, наверняка до кучи, узел в дырке. Они не говорили словами через рот об этом, но все и так очевидно. Не позволяй себе ничего, что может напугать, не позволяй себе того, что принесет проблемы в будущем. /Никаких щенят. Омеги о таком не говорят. Но читается между строк…/ Чувственное, переполненное эндорфинами тело содрогается под ним, утробное рычание и, в ответ, а негромкая вибрация мурчания. В голове становится настолько пусто, насколько возможно. Бледные белые капли украшают молочными брызгами поджарый живот, косые мышцы сокращаются, трепещут под прикосновениями. Сугуру Гето — который подливал жасминовый чай в пиалу, Сугуру Гето, который растекался рекой под руками, сейчас выглядит, как нечто прекрасное. Но разрушенное оргазмом до основания. Сатору запечатляет мокрый поцелуй на выступающей тазовой косточке. // — Оттуда не пойдет молоко, даже если ты продолжишь так… — Гето всхлипывает под ним, расставляет ноги шире. — Господи блять боже! Абсолютно потерянный и раскрасневшийся, идеально принимающий его член и правда… легкий донельзя. Сатору парой минут ранее удерживал его на руках, лениво покачивал на бедрах, пока капризный и разнузданный звук, вырвавший его из уютного теплого мирка, не попросил вернуть омегу обратно в койку. Губы отпускают истерзанную грудь. Ореол стал, кажется больше, налился кровью от долгой ласки, а крупный сосок затвердел и сейчас до смешного напоминал маленькую вишенку, что обычно тянет тяпнуть с вершины десерта и проглотить. — Ну я могу постараться. Лисий взгляд из-под густых ресниц и едва уловимое «дурак» служат ответом на его слова. // Что ж… он успевает. Вернее. Он пиздец, как в край успевает вытащить из Сугуру член, пока узел не успевает распуститься в нем и залить все до безобразия. Сатору рвано дышит, ощущает, как вся выдержка самоконтроль идут лесом, пока пот стекает по вискам. Пальцы крепко пережимают член у основания, а бешено бьющееся сердце стремиться проломить грудную клетку. Вдох. Выдох. Вдох… Омега… то есть, Гето абсолютный хаос, осоловело моргает и приподнимается на локтях, недоуменно разглядывая Годжо, будто он объебался по полной программе, но он готов выслушать его прежде, чем обливать обвинениями. — Позволь… узнать, — с расстановкой и глотая окончания, елейно тянет Сугуру, сверля его тяжелым взглядом. — Что ты делаешь? — Ты сказал без излишеств. По-моему заканчивать с узлом, без презерватива, звучит, как причина пустить пулю мне в лоб и… То, с какой скоростью его опрокидывают на постель и нависают сверху, демонстрируя заостренные маленькие клычки, пугает. — Я определяю, что есть излишество, — змеиное шипение и ток по телу. Сугуру скидывает его руки и седлает, будто лошадь ездовую. Абсолютно дикий, мокрый, пот поблескивает на широкой груди, а напряженные мышцы едва подрагивают, когда он упирается ладонями в саторовы плечи, раскачиваясь на его узле, жадно стонет. Вау. Полуприкрытые глаза, густой запах манго. Годжо лишь толкается вперед, вынуждая принять твердый узел по самое основание. // — Все органы на месте? — Мегуми недоверчиво пыхтит в трубку, на фоне слышен Ван Пис и мат со стороны кухни. Горная река спокойствия в лице Ураумэ и взрыв вулкана от Сукуны. Ладно. Хорошо. Он не один. Годжо помешивает в высокой кастрюле тонкие ломтики белой лапши. — Никак не могу досчитаться одной почки, но в целом… — Это не смешно, — ему тринадцать. Он взрослый для этого возраста и понимает намного больше, чем требуется. Но он ребенок. Ребенок, который любит лакрицу, марципан с апельсином и дурацкое аниме на миллиард серий. И он имеет право беспокоиться. Сатору зевает в плечо. — Я буду звонить каждый день! — Кто из нас двоих ведет себя, как квочка наседка, Мегуми-тя-ян? — он будет смеяться над его шутками, плакать над «Хатико» и будить на очередную подработку. Годжо не заслуживает такого ребенка в своей жизни. — Обещаю вернуться к субботе. — Рёмен-сан сказал, что отдаст меня на кухню к Умэ-сан, если ты не вернешься слишком долго. — Надеюсь, не в качестве свежего мяса? Мегуми ворчит что-то неразборчивое. Со стороны второго этажа слышен шорох свободных штанов. Сугуру намеренно создает хоть какие-то звуки, хотя ему не составило бы труда застать Сатору врасплох своим появлением на кухне. Разговор обрывается, тонкая нить между ним и чересчур взрослым мальчиком, остается. Годжо промывает лапшу под холодной водой, попутно переворачивает овощную смесь в кастрюле. Надо бы еще яйцо разбить и перемешать все вместе. Он мог бы очистить креветок, но это муторно и он остановил выбор на мясе, что даже не было вытащено из пакета с брендом доставки. Он колдует над сытным ужином, щедро приправляют специями блюдо. Сукуна любит говорить, что если когда-нибудь с деньгами станет опять катастрофически плохо, он может вернуться на кухню к белобрысой решале. Ураумэ — стеклянный взгляд в никуда и холод, что мешается с овощами готовности аль денте. Ураумэ — рабская любовь к Рёмену, неизвестно откуда у этого ноги, но Сатору знает: некоторые вопросы должны оставаться без ответа. Стеклянные глазки видели некое дерьмо, и вариант того, что Сукуна спас маленькую бету из этого самого дерьма, вполне вероятен. Музыка слов, шорох штанов, Годжо не нужно оборачиваться, чтобы услышать, как любитель «Killer Queen» отодвигает стул и садится за стол. Сугуру урчит слова, его акцент почти незаметен и очаровательно перекликается с общей расслабленной обстановкой. Желтый свет кухонной зоны целует босые пятки, выступающие косточки на стопах. Щиколотки у него тонкие, как и положено. Как у всех омег. Сколько не прячь себя за одеждами, а второй пол предательски прет из всех щелей. Начиная от мясистых бедер, заканчивая легкими костями. Сатору продолжает помешивать поздний ужин в глубоком чугунном нутре. Запах лапши, специй, найденного на полках соуса и имбиря, все с шипением проглатывает аромат жареного яйца. — Не нравится, когда все идет не так, как ты планировал? — пробный шар, чтобы понять не съебется ли Сатору. Посреди ночи, в глушь, в лес, к волкам. План шедеврален, но жить отчаянно хочется больше. — Не люблю лапшу на уши, — раскладывая удон по тарелкам, ворчит обиженное дитя внутри. И еще более злой альфа. — Только в приготовленном виде. Сугурово «без излишеств» развернулось лепестками опавших роз, мол, хочу щенков. Генетика у Сатору, оказывается, выгодная, и все упирается в обнищавший клан, ладно… клан не обнищавший, это Сатору не повезло, остальная ветвь Годжо нормальные. Вот тебе: и не было других причин. Он под Сатору носом землю рыл, как увидел. Чувствовать себя вещью не понравилось, но… /но Цумики нужно оплатить больничные счета, погасить часть отцовского долга, скинуть на карточку матери, за школу Мегуми и квартиру, а еще еда… так что заделать кому-то щенков и уйти - не такая хреновая перспектива, так ведь? / — Не дуйся, морщины раньше времени появятся, — влажные темные волосы, неровные разводы и остатки капелек воды на серой футболке. Гето покачивает стопой в одном ему известном ритме. Он вертит палочки меж пальцев, прежде чем намотать лапшу и поднести ее к губам — Вкусно. Рот Сатору дергается в попытке выразить хоть что-то. // Вот, как это начинается. Был мальчик в низах мафиозной системы, ребенок, что чуть не был продан как тупой безвольный инкубатор под старого дядю. Был мальчик, с дурацкой челкой и раскосыми глазами. Был мальчик, что видел так много, что оказаться вне системы из черной грязи было просто нереально. Был омега, что шел, бежал по головам, учтиво подливая в одни стаканы чай, а в другие яд. Был тот, кто без жалости сносил головы, шипел на брата, ненавидел классовую иерархию и старье, что твердило, что место омеги на кухне и в родильной палате. Гето Сугуру тот, кто на эту верхушку взобрался семимильными шагами. Помахал рукой всем неверующим и сказал, что он выиграл, подмяв под себя игорный бизнес, гонки и подпольные бои. Он кидал кости и выкупал районы. Он… — Есть правила, — ему это не нравится. — Должна быть семья. Я не жажду фиктивного брака, а хочу что-то… кого-то реального, кого-то своего. Кланам нужно показать, что я твердо стою на земле. И я хочу детей, своих. Хочу подарить им мир. Сатору жмурится. И качает головой. — Шестиглазое дитя обнищавшей семьи. Хорошая генетика, потенциал сильнейшего. От тебя щенки, считай, что выиграют в генетическую лотерею. Годжо трет пальцами глаза. — Почему не эко? Печальная улыбка вскрывает грудную клетку. У Сатору могут быть клыки, но здесь и сейчас он безоружен. — Врачи сказали, что мои шансы выше… естественным путем, — и в этом ответе слишком много сокрытого горя и спрятанных окровавленных простыней. Ужин стынет на столе. // Он думает о красивом мерзавце, что взводит курок и стреляет в собственного брата. Он думает о собственном клане, что пнул его пинком под зад. О свернувшемся на диване Мегуми, у которого своей комнаты не было примерно с никогда. Сатору думает о деньгах, власти, прошлом, что рассыпалось пазлом под его ногами. Он думает… пока осторожно оттягивает края натруженной дырки, давая ручейку из семени и натуральной смазки с громким хлюпающим звуком вылиться на постель, запачкав стройные бедра. Сугуру — до очарования потерянный в удовольствии течки, разнеженный и скулящий, сжимается, ведет крыльями лопаток и подается вперед, насаживаясь до упора. До звонкого шлепка бедер о бедра. «Естественным путем шансов больше». Щенки от кого-то из именитого клана, бонус к влиянию, потому что клану нужно будет сотрудничество с Сугуру. Прочные связи, крепкие мосты. Хотите увидеть детей? Бога ради, только не трогайте всю мафиозную паутину и помогайте по мере возможности. План простой, как одуванчики на обочине жизни. Узел наливается, ширится, раскрывает розовые припухшие мышцы ануса, вынуждая поглотить все, что Сатору может дать. Узел пульсирует, раздвигая бархатные стенки кишки, пока в голове злой рой осиных мыслей шепчет: укуси. Создай проблем. Вылижи пахучую железу и укуси сочное местечко у самого загривка. Сугуру и не поймет, что произошло. Сатору наклоняется вперед, продолжает ласково поглаживать напряженные бедра, убирает влажные волосы и едва-едва прижимается губами к плотному комочку железы. Гето — что с холодной улыбкой выбросил тело брата в коллектор, Гето, что мурлыкал Queen, стоя в душе парой часов ранее. Гето Сугуру — сейчас под его ладонями открытый и на все готовый. Просто, приласкай где нужно. Сатору потирается кончиком носа о чужую шею и тонет в ароматах сочного манго. // — Всегда так стараешься? — на Сатору пробы ставить некуда. Весь искусанный, исцарапанный, будто блядота из квартала красных фонарей. Вода в ванной горячая, чуть покачивается у самого бортика. Мышцы ноют после трех дней проведенных в самых разнообразных позах. — Для омеги? Пятка мафиози упирается в плечо. В голову лезут какие-то ассоциации с диснеевскими злодеями, что, так же вальяжно раскинувшись, попивают дорогие вина, закусывают сыром на палочке, пока прихвостень целует им ноги. Годжо не сложно. Он ловит чужую стопу в плен пальцев, а потом звонко, по-мальчишески дурашливо, чмокает торчащую косточку. — Для партнера, — общение с Сукуной пустило в его голове ветви чего-то абсолютно нового, открытого, для этого мира. — Не важно какой первичный или вторичный пол, главное чтобы партнеру было хорошо. Туманность космоса, взрывы сверхновых, покачивающаяся о бортики прозрачная вода, что не скрывает чужого возбуждения и привкуса смазки, которым пропитана вся вода, кажется. Вот тебе и поход в ванную. Сугуру фыркает. Забавный кошачий звук, что не переводится на человеческий ни в каком из эквивалентов. Вино плещется в прозрачном бокале на высокой ножке. // Так отличают темные души. В голове наступает вакуум, слышен шорох птичьих крыльев в саду, солнце целует в щеки, гравий под колесами неприятно дребезжит. Мигель не спрашивает его ни о чем, протягивает всю ту же лепешку, в вощеной промасленной бумаге и увозит из гнезда. Отмыться никак не получалось, а запах фрукта въелся, кажется, и под ногти тоже. Хочется ляпнуть, мол, ничего сладкого жрать не буду год, да только большего вранья трудно придумать. /ладно, Сугуру Гето все равно сделает его на этом поприще/ На ходу приходится блокировать номера остатков семейства. Доступ оставляет только Юте. Как самому вменяемому среди монстров из хорошей семьи. /надо бы, что ли, написать ему? Спросить, как там учеба в Лиге плюща? Может, он и домой не захочет возвращаться/ Пальцы все в масле, привкус остроты неприятно горит на корне языка, а на телефон приходит уведомление о поступлении на счет суммы, большей даже, чем было условлено. Годжо несолидно шмыгает носом и откидывается на спинку кресла, пока личный водитель Гето Сугуру увозит его все дальше и дальше, от причины его будущих головных болей. // Мегуми недовольно тянет носом воздух, но ничего не говорит. Сатору видит, как он неуверенно мнется, рассуждая над тем, а стоит ли кидаться к Сатору на шею и верещать, мол, ты жив, слава богу! Потому что наша дружная компания уже выбирала тебе гроб. Хотя ладно. Судя по частично хмурым (привет, Умэ, как дела? Пока не родила, ну и славно) и частично обеспокоенным лицам (Сукуна, не смотри на меня так, это пугает), новости по возвращению домой его явно не порадуют. — Ничего не говорите! — Годжо гордо поднимает палец вверх, осматривает однушку, где едва ли нормально помещаются все находящиеся здесь. — Я тут подумал, что мы с Мегуми-тян переезжаем! Хотелось бы, конечно, на Луну, но с перспективой найти более оплачиваемую работу, когда нет кучи долгов и вера в светлое будущее, сойдет и что-то в Йокогаме. Рядом с портом. Сатору всегда мечтал просыпаться от криков чаек по утрам. Неодобрение в чужих глазах ширится в геометрической прогрессии. // Вот, как это начинается. Звезды взрываются, каметы падают на Землю, ученые посылают сигналы в космос, а Сатору Годжо учится жить заново. Без оглядки на мафиози, что решил заделать от него детей, без сверлящего чувства, где чешутся кулаки и хочется спустить пар на ринге (ах, да, стоит поздравить Ремена с тем, что организацию боев передали ему. Милый жест щедрой руки и подачка на задобрить через друзей. Сукуне, правда, похуй плюс похуй на чужие дела сердечные. У него отец на больничной койке и племяшка, что только недавно пошел в среднюю школу. Волка ноги кормят, а таких, как Рёмен природная харизма и хватка челюсти в кусок свежего мяса). Прогноз врачей, касательно Цумики, кажется менее тревожным в последнее время, а на новой работе Сатору наконец может немного отпустить повод жизни и расслабить булки. Все налаживается, а уж каким путем, не важ… Дверь тонированного джипа открывается у него перед носом. Годжо видит узкие туфли с длинным носом, свободные штаны и знакомый крой пиджака, что держится на честном слове и божьей милости (бог, правда, покинул это место и этого человека). Взгляд бьющий в либидо и слова вскрывающие вены. — Один мой знакомый предлагал начать знакомство с «конфетно-букетного» периода, — в нос бьет аромат сирени, а в руки заботливо вкладывают роскошный букет. — Решил прислушаться к его словам. Слова рассыпаются по асфальту невысказанными сожалениями и ярким забытым сном, где манго больше, чем надежных обещаний, а коварных лисов с фиолетовыми очами водится хоть пруд пруди. — Я больше как-то по сладостям. — В машине есть мотти. Еще теплые, — Сугуру двигается, кокетливо склоняя голову набок. — Не ломайтесь, господин Сатору. Обещаю не приставать. Запах манго кажется еще более насыщенным, чем был раньше.