Don't run away

      Омар был таким, каким бы хотел быть каждый, кто хоть раз мечтал о том, чтобы оставаться в центре внимания и при этом скрываться за невидимыми стенами. Его внешность была необыкновенной, словно вылитое совершенство. Бездонные карие глаза, такие глубокие и завораживающие, как два глубоких озера, в которых можно утонуть, манили взгляд и забирали в себя все мысли. Они будто бы притягивали, захватывали, и никто не мог устоять перед этим магнетизмом. Его кожа, оливковая и нежная, как бронза, которая за годы на солнце лишь преображалась и становилась еще более эффектной, напоминала древнюю скульптуру, над которой с любовью трудились мастера. Кудри, упругие и немножко дикие, придавали ему бесконечную загадочность, словно каждый локон была частью чьей-то тайны, и мечтой каждого человека было ощутить эти кудри на ощупь. Молодой человек, в глазах которого отражались миллионы ощущений и эмоций, был объектом вожделения как для девушек, так и для парней. Он был не просто красив — он был живым воплощением идеала, которым восхищались окружающие. И если ты попадал под его взгляд, то терял ощущение времени и пространства, и казалось, что этот мир вдруг становился гораздо ярче и насыщеннее. Его харизма буквально была осязаема, она светилась, и, казалось, что он мог бы заставить разгореться любой ледник одним лишь словом. Своей яркостью он зажигал миллионы сердец. Его непреклонная и утонченная красота ставила на пьедестал, но при этом Омар был недоступен, как сверкающий бриллиант в витрине, на который не хватит ни денег, ни времени, чтобы им овладеть. Он был последним горячим беляшом на автовокзале, на который падали взгляды голодных окружающих, но этот беляш был предназначен лишь для кого-то особенного. Он был желанным, его любили все, но никто не знал, что скрывается за его идеальным образом. В его мире любовь и признание были словно игрушки, которыми можно было манипулировать, но от которых сам Омар предпочитал держаться на расстоянии. Все думали, что его единственным стремлением была карьера, и в этом они не ошибались. С самого детства Омар мечтал о большом — о стадионах, полных людей, которые будут кричать от восторга от его выступлений. Он видел себя в центре этой бурной и яркой вселенной. И вот, однажды, он оказался на кастинге «Молодых Монархов», и вдруг, все его мечты стали почти реальными. Толпы поклонников, нескончаемые аплодисменты и восторг, когда его имя звучало с экранов. Музыка, актерство, создание собственного бренда — все это стало его новой реальностью. То, к чему он так долго шел оказалось перед ним, в его власти. Но его амбиции не ограничивались только этим. Омар хотел быть не просто звездой, а настоящим феноменом, явлением, которое невозможно будет игнорировать или превзойти. Именно в этот момент он начал по-настоящему открываться миру, но оставался для всех такой же загадкой. Открытый и скрытный одновременно, его личная жизнь оставалась покрыта мраком. Он никогда не скрывал свою сексуальность, но и не демонстрировал её открыто. Он был как лабиринт, в котором каждый уголок был скрыт от чужих глаз и непонятно куда идти, чтобы найти ту самую заветную дверку. До проекта «Монархи». Именно там он наконец понял, что может быть собой, что его место — не в тени, а на передовой. И он стал открытым геем, но даже эта откровенность не позволила людям понять, кто он на самом деле. Его сексуальная ориентация не раскрыла всех его карт — наоборот, это ещё больше озадачило поклонников и коллег. В его жизни всегда было что-то неопределённое. Он флиртовал с каждым, словно играл с судьбой, но при этом всегда отказывался от всяких знаков внимания, если те становились слишком очевидными. Это порождало вопросы, на которые никто не мог дать ответа. Занято ли его сердце? Или он просто живет по своим правилам, не давая никому права на свою личность? Омар оставался для всех загадкой, магической личностью, чьи глубокие глаза и бесподобная внешность не позволяли думать о чем-то другом. Его сердце, похоже, было недоступным, а его жизнь — увековеченной тайной, которой не суждено было раскрыться до конца. Или же у Омара есть тот, кому повезло обладать этой восходящей и такой яркой звездой?       Этот вопрос не давал покоя Эдвину. С самого начала съемок первого сезона, он понял, что его коллега, Омар, — это не просто человек, с которым можно легко взаимодействовать. Нет, он был чем-то большим, чем-то глубоким и непостижимым, как раскрытая книга с бесконечными главами, но все они были написаны на чужом языке. Он был открытой загадкой. С виду все вроде бы понятно: он такой, какой есть, с ним легко общаться, он всегда сдержан и доступен. Но ответы, которые он давал на любые вопросы, казались неполными, непроясненными. Всё было на виду, но всё равно не было четко понятно, а действительно ли это и есть ответы на те вопросы, которые мучили Эдвина? Всё так легко и понятно, но… как же сложно разгадать эту головоломку. С началом второго сезона, когда их персонажи начали переживать более серьезные и сложные сцены, между ними возникала некая химия. Это было слишком очевидно абсолютно для всех. Они становились чем-то большим, чем просто партнерами по съемкам. Омар был невероятно естественным, непринужденным в своих действиях — он никогда не отказывал Эдвину в тактильном контакте, не стеснялся обнять его или поцеловать в щеку, даже вне кадра, без каких-либо видимых причин. Эти моменты казались обычными, но Эдвин ощущал в них что-то особенное, что-то, что не давало ему покоя. Ни он, ни съемочная группа не понимали, что это означало. Это был какой-то тихий, но настойчивый маячок в его душе, который Эдвин никак не мог понять. Но все изменилось в одну ночь. В тот момент, когда Эдвин решился сделать шаг вперед, он попытался поцеловать Омара по-настоящему, без всяких шуток и камер, как будто это было само собой разумеющимся. И тут его ожидания рухнули. Омар оттолкнул его, сразу же, будто бы он нарушил какую-то невидимую границу. Эдвин стоял в недоумении, абсолютно сбитый с толку. Он не знал, что делать и как себя вести. Но, к огромному счастью Эдвина, что они оба были немного выпивши — на утро Эдвин смог оправдаться, что все это было случайностью, просто пьяным безумием. Омар вроде бы поверил, хотя в его глазах, как всегда, было что-то невидимое. После этого инцидента они продолжали работать, но между ними оставалась невидимая стена. Эдвин всё равно продолжал смотреть на Омара с таким пристальным, почти гипнотическим взглядом, что никто этого не мог не заметить — но только Омар, как будто бы не замечал вообще ничего. Он продолжал позволять себе моменты близости — обнимал Эдвина, целовал в лоб или щеку, как бы не думая о том, что его поведение могло бы что-то значить для другого. Всё оставалось на уровне несбывшихся мечт. И вот тут начиналась настоящая борьба внутри Эдвина. Эта френдзона его коллеги причиняла ему боль, оставляя пустоту в сердце, с которой было невозможно смириться. Он не мог понять, что происходит с ним, и какие чувства он вообще испытывает к Омару. И главное — как с ними справиться? Почему его сердце бьется быстрее, когда Омар улыбается или случайно касается его плеча? Почему этот взгляд — такой проникновенный и ясный — заставляет его трепетать? Боже, он до сих пор не знал, есть ли у Омара парень! Этот вопрос тревожил его, как нестерпимая зубная боль, с каждым днем всё сильнее и мучительнее. Почему, черт возьми, Омар может позволить себе так близко подходить, обнимать его, целовать его в щечку, словно они пара, а он… он не может сделать ничего, кроме как молчать и страдать в тени его внимания? На следующее утро после того непонятного поцелуя Эдвину дали понять, что они могут быть только друзьями и ничем большим. Но после этого разговора легче не стало. Любовь не утихла, не заморозилась, она просто продолжала расти, неумолимо и нестерпимо. Она стала частью его сущности, частью его дневных переживаний. С каждым взглядом, с каждым случайным прикосновением, которое Омар, казалось, не замечал, чувство в Эдвине становилось только сильнее.       Каким бы слепым и глупым не считали его окружающие, каким бы бесстрашным и уверенным не казался Омар в своих действиях и поступках, он прекрасно знал, что его коллега — Эдвин — хотел быть с ним не просто другом. Он чувствовал это, ловил эти взгляды, эти случайные прикосновения, которые выдавали гораздо больше, чем простой дружеский жест. Омар знал, что Эдвин испытывает к нему чувства, но он не знал, что с этим делать. Он видел, как Эдвин не может скрыть свою привязанность, как его глаза следуют за ним, как в его голосе проскальзывает что-то другое — не просто уважение, а нечто гораздо более глубокое и теплое. Но как Омар мог позволить себе вступить в такие отношения? Как он мог, имея то, чего всегда так желал? Его карьера, наконец-то, шла в гору. Он, наконец, оказался там, где хотел быть всю свою жизнь — на пьедестале, в свете софитов, с любовью поклонников и уважением коллег. Всё, о чем он мог только мечтать — его жизнь была устроена так, как он всегда планировал и видел в счастливых снах. Но все эти успехи, все эти блестящие достижения, как ни странно, не могли перекрыть того одиночества, которое поселилось в его душе. Одиночество, которое обрушивалось на него особенно остро ночью. Когда тишина вокруг становилась оглушающей, а темные углы комнаты наполнялись тревожным эхом собственных мыслей. Это было настолько яркое, болезненное чувство, что оно буквально разрывало изнутри. Уже долгое время никто не обнимал его ночью, не шептал нежных слов перед сном, не говорил «я люблю тебя», не признавался искренне в своих чувствах, не было этой теплой близости, когда рядом кто-то, кто действительно важен и того, в ком ты уверен абсолютно всегда, и абсолютно всегда знаешь, что на утро ты проснешься не один и в глубокой чаше любви. Все его партнеры были ни о чем — как бы они ни старались, как бы ни пытались быть для него кем-то значимым, в их отношениях всегда не хватало чего-то важного. Этим что-то было бы названо «любовь», но на деле это были просто игры, страсть, которая не шла дальше ночи. В этих отношениях не было места для настоящих чувств. Партнеры были людьми, которые любили жесткий секс, но не умели и не хотели строить отношения с привязанностью и долгосрочными обязательствами. В жизни Омара не было любви — настоящей, искренней, чистой, той, что пронизывает до самых костей и оставляет след в сердце. Любовь, которую он не знал, но которая теперь буквально витала в воздухе, исходила от Эдвина. Эдвин был тем самым светом, той искрой, которую Омар ощущал, даже если не решался смотреть в глаза. Но как Омар мог позволить себе такие отношения с другом? Что если это все только игра? Что если Эдвин — мальчик, запутавшийся в своих чувствах, который не может отличить реальность от вымысла? Он же актёр, черт возьми, он всю жизнь строил свою карьеру на том, чтобы быть кем-то другим, носить маски, играть роли. Как можно верить, что чувства Эдвина настоящие, что они не просто часть того, что происходит на экране? Это был один из тех вопросов, который не давал ему покоя. Всё казалось настолько запутанным, настолько неясным, что мысли начинали путаться и теряться, как маленькая иголочка в бесконечном клубке ниток. Каждое его движение, каждый взгляд, каждый разговор с Эдвином становился туманным и неосязаемым, как если бы он жил на грани между реальностью и фантазией. Омар ощущал, как холодный поток сомнений сковывал его изнутри, с каждым днем всё крепче и крепче. Он прекрасно понимал, что должен что-то решать. Его сердце, уставшее от одиночества, терзалось в поисках ответа, но в его голове стояла туманная стена, невидимая, но ощутимая. Как сделать этот шаг? Как избавиться от всего того, что он выстраивал вокруг себя годами, создавая стену, которая будто бы защищала его от всего мира и самого себя? Эти стены стали частью его сущности. Он не знал, как быть без них. В какой-то момент они стали не просто защитой — они стали его убежищем, его комфортом, его болезненной необходимостью. Они были его изоляцией и его единственным способом существовать в этом жестоком и безжалостном мире. И теперь он стоял перед этой невидимой пропастью, перед тем самым моментом, который мог бы навсегда изменить его жизнь, но который так страшно и болезненно тянул его назад. Что, если всё, что он создал, окажется просто иллюзией? И если так, что будет дальше? Он никогда не любил подвергать сомнению свои убеждения, свои жизненные принципы, ведь они служили ему всю жизнь. Но сейчас, когда его мир сотрясался от внутреннего конфликта, эти принципы начинали рушиться, и он терял уверенность в том, что всегда считал истиной. А если эта любовь, этот новый, незнакомый и столь тревожный для него мир с Эдвином, окажется всего лишь вымыслом, игрой его собственного разума, краткосрочной страстью, которую он сам же и придумал? Что тогда? Всё, что он когда-либо построил, все те крепости и броня, которые он создал вокруг себя, могут просто рухнуть. Что будет с ним, если окажется, что за всем этим не стоит ничего настоящего? Что если Эдвин на самом деле был всего лишь еще одной фантасмагорией, очередной иллюзией, которая затмила его чувства и заставила его поверить в невозможное? Это была такая мучительная мысль, что она буквально разрывала его изнутри. Он не знал, как с этим жить, как смотреть в глаза тому, что могло оказаться просто красивым, но пустым миражом. И что если в какой-то момент он шагнет в эту пропасть, а на дне окажется лишь пустота, боль и сожаление? Каждый момент терзал его, потому что он знал, что однажды ему придется сделать выбор. Но как решиться на этот выбор? Как довериться чему-то, что кажется таким хрупким и ненадежным? Как разрушить эти стены, когда они так крепко держат его, и когда каждый шаг вперед кажется шагом в пропасть?       Эдвин наблюдал за Омаром с каждым днем всё более отчужденно, и это невыносимо ранило его душу. Омар начинал отдаляться, словно строил между ними невидимую стену, и Эдвин чувствовал, как эта стена росла, становясь всё более непреодолимой. Боль от этого была острой, словно нож в сердце, но одновременно он понимал, что, возможно, это необходимо. Он не мог и не должен оставаться просто тем, к кому можно обратиться, когда все остальные ушли. Он не был запасным вариантом, не мог быть просто чьим-то утешением в одиночестве. Его сердце жаждало большего, оно требовало настоящего, взаимного. Но несмотря на это, он всё равно не мог избавиться от странной тоски по тому, что было между ними. И так невыносимо было смотреть, как Омар постепенно отстраняется, как исчезает тот взгляд, который когда-то был полон жизни, светился, как огонь, зажженный в его глазах. Эдвин начал замечать странные изменения в поведении Омара, которые не могли не тревожить его. Омар проводил часы перед зеркалом, тщательно нанося макияж, как будто он не мог остановиться, постоянно пытаясь сделать себя ещё более идеальным, чем он был. Эдвин видел, как Омар выбирает себе еду с избыточной осторожностью, словно каждый лишний калорий был угрозой для его идеала, который он так стремился сохранить. Он заметил, что тот стал слишком беспокойным, будто всегда пытался контролировать что-то невидимое, что могло нарушить его безупречный образ. И вот это поведение ставило под сомнение всё, что Эдвин знал об Омаре. Почему? Почему такой совершенно красивый, безупречный человек, который мог бы пленить любого своим взглядом, так страдал из-за своей внешности, так отчаянно скрывал свои слабости? Почему он прятал свои глаза, скрывал их за челкой, как будто боялся, что мир, если увидит их, может уничтожить его? Эдвин не мог понять этого, не мог понять, почему Омар так отчаянно пытался скрыться. Его внутренний мир был в смятении. Он ощущал, как его сердце разрывается, потому что то, что он чувствовал к Омару, было настоящим, сильным и живым. Но почему Омар избегал его? Почему он становился таким холодным и недосягаемым? Как будто между ними стояла стена, выстроенная не из кирпичей, а из боли, страха и сомнений, которую было невозможно разрушить простыми словами. Эдвин был готов поговорить с ним, готов был высказать свои переживания, предложить свою поддержку, свою руку помощи, но каждый раз, когда он пытался приблизиться, Омар отстранялся, как если бы его прикосновение могло ранить. Омар уклонялся, избегал даже того, чтобы находиться рядом с ним, если только этого не требовали съемки или продюсеры. Он словно исчезал в своих мыслях и чувствах, замкнувшись в своем маленьком, тихом мире, который Эдвин никак не мог пробудить. Эдвин не мог понять, когда всё это началось — когда и где они свернули не туда. Когда его любимый мальчик стал таким? Он бился в догадках, как во сне, пытаясь разобраться, почему всё стало таким запутанным и болезненным. Его мысли путались, не было четких ответов, и от этого было ещё больнее. Но, несмотря на всё это, он не мог сдаться. Он не мог просто отпустить Омара, уйти, как будто всё это не имело значения. Он был готов бороться. И пусть между ними стояла пропасть, Эдвин всё равно продолжал надеяться, что однажды она исчезнет. Он не мог оставить его в одиночестве, не мог оставить его один на один с его демонами, скрытыми за маской безупречной красоты, внешнего спокойствия и уверенности в себе. Эдвин был готов бороться за Омара, несмотря на все страхи, сомнения и боль, потому что для него это было не просто желанием, это было необходимостью, с которой он не мог совладать.       В один день, когда Эдвин снова, уже по привычке, рвался найти Омара во время перерыва, его сердце начинало биться быстрее от мысли, что ему снова придется встретиться с тем, что было между ними — непонятным, напряженным, скрытым в тени. На этот раз он решил выйти на улицу, в курилку, зная, что Омар никогда не был заядлым курильщиком, но часто любил там бывать. Это место было укромным, тихим, где его никто не мог найти, где он мог уединиться, побыть наедине с собой и своими мыслями. Но сегодня всё было иначе. Когда Эдвин только подошел к курилке, он услышал странные звуки, которые были точно знакомы — они исходили от Омара. Его сердце пропустило удар, и, несмотря на порывы гнева и ревности, он решил не врываться в эту сцену, а, скорее, подкрасться, притаившись, наблюдать издалека. Его грудь сжалась в тугую узду, как если бы он уже знал, что сейчас произойдет что-то, что перевернёт всё. То, что Эдвин увидел, было словно нож в спину. Перед ним стоял какой-то парень, явно старше и сильнее Омара. Он держал Омара за подбородок с такой силой, что тот едва мог пошевелиться, и пытался поцеловать его, впиваясь в его губы, не давая никакой возможности отстраниться. Эдвин замер на месте, холодный прилив ревности застал его врасплох. Он почувствовал, как его внутренности сжались от боли и ярости. Неужели у Омара был кто-то другой все это время? Может из-за этого он так избегал его? Почему Эдвин был всего лишь одним из многих? Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но то, что он услышал в следующий момент, заставило его застыть в ужасе и замешательстве. — Уильям, пожалуйста, давай спокойно поговорим... — голос Омара звучал напряженно, его слова срывались на отчаянный тон, и в них было что-то сломленное, что-то, что глубоко ранило Эдвина. — Оми, я не раз говорил тебе, как мне не нравится твое поведение! Я пытался поговорить с тобой, но ты не слышал меня. — Голос этого Уила был низким и уверенным, с оттенком недовольства, будто он был на грани срыва. — Я ради тебя перестал привлекать столько внимания к себе! Уил, обрати внимание на меня, а не на мою внешность и сексуальность! — Омар явно не выдержал и его голос сорвался, затрещав на высоких нотах, отчаянно крича. В его словах было столько боли, что это пробивало Эдвина насквозь. Омар, с его безупречной красотой, с его притягательностью и вечной уверенностью в себе, теперь просил о внимании, словно маленький ребенок, который чувствует себя невидимым и никому не нужным. — Не выдумывай. Придем домой и ты мне все объяснишь.— Ответ Уила звучал жестко и двусмысленно, словно он намеренно стремился затмить самого Омара, поставить его в ситуацию, из которой тот не мог бы выбраться без последствий. В его словах была угроза, даже если она не была произнесена напрямую. Эдвин стоял, замерев, его руки были холодными, а сердце громко стучало, но, несмотря на внутреннее смятение, он не мог стоять в стороне. Он не мог оставить Омара наедине с этим человеком, с этим Уилом, который явно был для него чем-то большим, чем просто знакомым. Собрав всю свою волю в кулак, и решив, что он не может позволить этому продолжаться, он вышел из своего укрытия, делая вид, что не слышал ничего из того, о чем говорили эти двое. Он старался быть непринужденным, но взгляд на Омара, стоящего перед ним, оказался тяжелым, почти трагическим. Омар заметил его первым. Он замер, и его глаза мгновенно забегали, словно пытаясь найти способ скрыться. Он начал незаметно качать головой, как будто пытался сказать: «Не стой здесь, уходи, не вмешивайся.» Но Эдвин не мог отступить. Он не мог позволить себе быть слабым. Он не мог позволить себе бросить здесь Омара с этим непонятным мужчиной. И он сделал шаг вперед. Уил, заметив странные движения Омара, повернулся и сразу же встретился взглядом с Эдвином. В его руке, которая всё еще оставалась на шее Омара, появилась угроза — она сжалась, и Омар, казалось, стал задыхаться. Это было мгновение, когда Эдвин понял, что ему нужно действовать. Иначе он потеряет Омара. Он быстро подошел, сделав вид, что просто случайно оказался рядом. — Омар! Я не хочу вас беспокоить, но режиссер зовет тебя... он хочет поговорить по поводу последней сцены. Это срочно!— Эдвин сказал это с таким выражением, которое сразу показало, что он только что придумал оправдание. Это звучало как ложь, но у Уила и Омара не было выбора. Они были на работе. Омар быстро отстранился от Уила, его лицо было напряженным, но он не мог отказать Эдвину. Легонько взяв кисть Уила в руку, он с опаской отодвинул его, словно боясь, что любая резкость может довести все до катастрофы. Он поцеловал его в уголок губ, но этот поцелуй выглядел как извинение, как спасение для себя и для Эдвина. На лице Уила отразилось недовольство, и это было видно. Эдвин, не теряя ни секунды, схватил его за руку, потянул на себя и буквально потащил его прочь. Они побежали, не оглядываясь, не думая о том, что оставляют позади. Как только они достигли входа, Омар резко прижал его к стене, его глаза были полны страха и решимости. — Забудь то, что ты сейчас видел. — Омар произнес эти слова с ледяной холодностью и грубостью в голосе, словно не было ничего важнее, чем контролировать этот момент. Он говорил это так, будто от этого зависело всё. — Но Омар... — Эдвин не мог молчать, его сердце не позволяло забыть все, что произошло. Но Омар перебил его, его взгляд был слишком отстраненным. — Меня звали или нет? — его голос был ледяным, и Эдвин почувствовал, как воздух вокруг стал тяжелым. — Нет... но да. Нам нужно быть в гримерке через 15 минут. — Эдвин растерянно протянул, удивительно честно, даже несмотря на всю эту ложь. — Окей. Думаю, тебе стоит забыть обо всем, что ты сейчас видел. У нас с ним всё нормально. — Омар сказал это быстро, не давая Эдвину возможности сказать хоть слово или усомниться в их недостоверности. Он резко развернулся и ушел, оставив Эдвина одного в коридоре без право на слово или выбор. Эдвин остался стоять в коридоре, его мысли казались такими тяжелыми, что голова начинала болеть. Всё в нем кричало, что нужно что-то сделать, но что именно — он не знал. Он пытался выдавить из себя какой-то смысл, как бы устроить порядок в этом хаосе, но всё было слишком запутано. Его глаза все еще видели те картины — руку Уила, которая сжала шею Омара, и поцелуй, который, по мнению Эдвина, был слишком грубым, слишком насильственным. Как можно было так жестоко обращаться с тем, кто был таким хрупким, таким беззащитным, как сама душа Омара? Эдвин не мог избавиться от этих образов. Он не мог забыть, как на губах Омара, которые он так часто страстно целовал во время съемок, оставался этот поцелуй, полный насилия и отчуждения. Его сердце разрывалось от ревности и боли. Эдвин был уверен в одном: он не сможет просто забыть об этом. Всё, что ему оставалось, — это наблюдать, пытаться понять, что происходит. Как это случилось? Почему это не его поцелуй? Почему не его губы на этих губах? Именно с этим ощущением он и направился в гримерку, где, как ни в чем не бывало, режиссер уже обсуждал что-то с Омаром. Когда Эдвин вошел, режиссер, заметив его, улыбнулся, но эта улыбка не донесла до Эдвина ни малейшего ощущения тепла. — О, Эдвин, а я уже думал послать за тобой кого-нибудь. — Режиссер говорил это с явным оттенком раздражения в голосе, который был скрыт за его обычной профессиональной маской. — Простите, задержался. — Эдвин попытался собраться с мыслями, но слова всё равно вырвались механически, как будто он был просто частью какой-то игры, в которой потерялся и не знал, как вернуться к себе. Он пытался отогнать мысли о том, что только что увидел. Омар, с его открытым, вечно светящимся взглядом, с его неповторимой способностью обрушить на всех свою невероятную теплоту, — он не заслуживал того, чтобы быть так грубо и жестоко притянут к другому человеку. Но, тем не менее, в этой комнате всё продолжало идти по своему сценарию, и Эдвин не мог остановить эту вихрь, в котором, кажется, уже потерялись все ответы. — Итак, — продолжил режиссер, — нам нужно развить отношения Симона и Вильгельма быстрее. Эту историю стоит довести до логического завершения, добавить больше драмы, пусть это будет более напряженно. И для этого я предлагаю, чтобы Симон завел роман с Маркусом. Эдвин почувствовал, как его грудь сжалась от волнения, и с трудом подавил прилив гнева, который сразу же нахлынул на него. Он хотел вскочить и закричать, что это невозможно, что он не сможет выдержать, если Омар будет целоваться с кем-то другим. Но вместо этого его голос прозвучал ровно, едва ли не холодно. — Нет. В отношениях Симона и Вильгельма уже хватает драмы. Почему всё должно быть еще хуже? Почему мы не можем просто оставить их историю такой, какая она есть? — Эдвин не мог скрыть агрессии, которая пробивалась в его слова. Но он не был готов говорить все, что он думал. Он не мог признаться, что в этот момент он не просто защищал персонажей, а пытался защищать самого Омара от того, чтобы тот оказался в чьих-то объятиях, кроме его собственных. Омар, не без некоторой неловкости, вмешался в разговор, добавив: — Мне кажется, что это хорошая идея. Симон мог бы попытаться переключиться на Маркуса. Это придаст истории еще больше остроты. — В его голосе звучала уверенность, но Эдвин заметил нечто другое — тонкий страх, почти неуловимый. Омар пытался быть частью этого процесса, чтобы сохранить свою роль, но в этом, в его глазах, был какой-то скрытый страх. Режиссер кивнул, считая, что Омар прав. Он явно был доволен таким развитием событий. А Эдвин ощущал, как его сердце сжимается, и не мог избавиться от мысли, что Омар все больше отдаляется от него. С каждым новым поворотом событий он становился всё более недосягаемым. — Завтра начнем съемки, — сказал режиссер, поглядывая на часы, — все будет готово. Эдвин почувствовал, как его кровь бурлит в жилах от негодования, но внешне он остался спокойным. Он не мог позволить себе показать свою слабость. Он был актером, а значит, должен был скрывать все свои переживания, не показывать, как сильно его терзает вся эта ситуация. Когда они все покинули гримерку, Эдвин чувствовал, как его душа тяжелеет. Омар был в его жизни, был частью этого мира, и он не мог оставить его, но и не мог позволить себе быть частью того, что творилось с ним сейчас. Омар был в другой реальности, не его реальности, и это было невыносимо. С каждым шагом они отдалялись, и Эдвин понимал, что его чувства, его любовь к Омару — это всего лишь слабое эхо на фоне того, что происходило с его коллегой. Но, несмотря на всё это, Эдвин знал, что он не сможет просто забыть. Он не мог сдать свою позицию. Он просто будет наблюдать. Омар тоже скрывал свои чувства. В глубине души он знал, что ему нужно порвать с Уилом, а также ему нежелательно сегодня появляться у того дома. Он уверен, о новом сценарии он уже в курсе. Эдвин же оказался в том месте, где остался с его молчаливым страхом, который этот мир, похоже, не замечал. Выйдя из гримерки, Эдвин уже был настроен на разговор с Омаром. Он чувствовал, что момент настал — он не мог больше скрывать свои вопросы и свои чувства, которые вырывались наружу и требовали хоть малейшего внимания к ним и хоть чуточку признания. Всё внутри него требовало ответа, и он был готов наконец-то спросить прямо: что происходит между ними? Но как только Эдвин направился к Омару, чтобы поймать его, тот уже разговаривал по телефону. Эдвин замер на мгновение, решив не прерывать, а просто подождать, давая себе шанс услышать что-то важное. Он остался в коридоре, прислонившись к стене, напряжённо слушая разговор. Омар заметил его взгляд, но, казалось, не особо переживал. Он не собирался уходить, но и не хотел, чтобы его разговор был услышан. Эдвин отметил, как Омар, не выключая звонка, слегка уменьшил громкость звонка, словно делая акцент не на том, что он говорит, а на том, чтобы Рюдинг не услышал слов его собеседника. Это сразу привлекло внимание Эдвина, и он, не в силах отвести взгляд, продолжал слушать. — Да... я знаю, что ты был прав, — говорил Омар с тихим, почти взволнованным голосом. Это было что-то новое, не тот уверенный и холодный Омар, которого он знал. — Я сейчас на съемках, обсуждали новую линию. Я уверен, они ему уже сообщили и он в гневе. — Лицо Омара напряжённо искажалось от эмоций, а его собеседник, явно значимый для него, оказывал какую-то поддержку и пытался что-то объяснить. Омар был не просто поглощён этим разговором, он явно искал утешения в тех словах, что ему говорили. Но в его голосе было отчаяние, которое Эдвин не мог игнорировать. — Томми, я в курсе. Так что, можно? Мне не хочется там быть... Ты же сам его знаешь.— Эти слова прозвучали так, будто Омар говорил с кем-то, кого действительно любил. Но Эдвин тут же понял — это был не Уил. Это было что-то другое, более личное. Омар не хотел ехать куда-то, не хотел быть там, но при этом что-то его удерживало. Его голос едва сдерживал эмоции. — Томми, спасибо, я люблю тебя! Ты приедешь или мне вызвать такси? — Внезапно его голос наполнился светом, и Эдвин почувствовал, как в его груди что-то сжалось. Это был тот самый Омар — человек, которого он хотел понять, человек, которому он так хотел доверять, но который все больше ускользал от него. — О, хорошо, конечно. Полчаса, и я у тебя. Заехать в магазин? — Последний вопрос прозвучал, как маленькая деталь, но, возможно, именно эта незначительная фраза всё изменяла. Эдвин стоял сзади, ощущая, как его сердце начинает биться быстрее. Омар повернулся, не заметив его, и направился к выходу. Он даже не пытался скрыть, что разговор завершён, а Эдвин — будто бы не существует. И всё-таки, когда Омар начал уходить, Рюдинг сразу понял — Омар старался уйти. Но что-то ещё оставалось. В его голосе было столько неясности, столько скрытых мыслей, что Эдвин решил не отступать. Он понял, что у него ещё есть шанс, ведь Омар уточнил про магазин, а значит он на такси, и он решительно направился в сторону парковки, ведь именно там, скорее всего, он и найдет Омара. С каждой секундой Эдвин чувствовал, как его решимость возрастает. Он не мог оставить себя без ответов уже в тысячный раз. Он уже слишком долго находится в неведении. Как только Эдвин оказался на парковке, он увидел, как Омар держит в руках телефон, разговаривая с кем-то. Это был тот момент — момент, когда всё могло измениться. Эдвин подошел незаметно, сзади, и схватил его за руку, резко повернув его к себе. — Эдвин! — воскликнул Омар, удивлённый таким поворотом событий, когда увидел того, кто потревожил его. — Омар, я просто хочу поговорить о том, что происходит между нами, — быстро и решительно произнёс Эдвин, не давая Омару возможности перебить. Он не мог больше молчать. Это было слишком важно. Омар вздохнул и, похоже, уже был готов в очередной раз уйти от разговора. — Окей, мы поговорим об этом, но после, хорошо? Мне нужно ехать. — Он говорил это с такой усталостью, будто всю эту ситуацию он уже пережил раньше. И именно в этот момент подъехало такси. Всё как по сценарию. Омар без всяких колебаний сел в машину. В очередной раз Омар убежал. Он, как и прежде, не дал Эдвину того, чего тот так желал — простого разговора. Эдвин остался стоять, ошеломлённый, не веря в то, что всё снова обернулось так. Омар был настолько искусен в ускользании, что Эдвин даже не успел понять, что произошло.

~~~

В квартире Томми, своего старого друга, Омар сидел на диване, сжимая пальцы в кулаки, пытаясь не дать этим пальцам выдать всю бурю, что бушевала внутри. Он старался собраться с мыслями, но голова была полна. Всё, что произошло сегодня — как волна, накатившая с неожиданной силой и оставившая после себя лишь чувство беспомощности. Он не мог больше вечно прятаться от Эдвина, не мог больше терпеть оскорблений и нападок Уила, который, казалось, был готов уничтожить всё, что для Омара имело значение. Но больше всего Омар чувствовал, как будто вся его жизнь — это бегство. Бегство от того, что он не мог контролировать. Бегство от собственной слабости. И вот теперь, стоя на грани, он вдруг понял, что этот бег не может продолжаться. С каждым новым сообщением от Уила, которое приходило на его телефон, он ощущал, как холодок неприятного предчувствия проползает по спине. Эти сообщения — смесь ярости и безумия. Уил знал, что произошло, знал о нововведениях в сериале, о которых он бы не должен был знать, и это его разозлило до предела. Омар читал эти строки, и каждый раз ему становилось всё хуже. Нет, он не мог больше так жить. Он не мог просто сидеть и позволять кому-то решать за него. Но в то же время он не был готов к тому, что должно было произойти сегодня. Как всё резко перевернулось. Как всё пришло к этой встрече. Томми, который ещё был у своей девушки и не должен был приехать домой раньше чем через час, заранее предупредил его: "Будь аккуратен с Уилом. Он не тот, кем кажется." Эти слова теперь звучали как предупреждение, которое Омар, возможно, недооценил. Он был уверен, что Уил — это просто человек с тяжёлым характером, с которым можно договориться. Но нет, Уил был не просто тяжёлым человеком, он был человеком, готовым уничтожить всё, чтобы сохранить контроль. Омар даже не мог поверить, что когда-то вообще мог быть с ним. И вот, сейчас, глядя на телефон, он вдруг понял — как хорошо, что они так и не съехались. Сколько бы это не казалось мелочью в тот момент, но теперь это был вопрос жизни и смерти. Омар поднялся с дивана и направился к дверям. Уил всё ещё держал ключи от его квартиры, и это создавало ощущение, что даже в этом маленьком моменте он не был свободен. Уил всё ещё как тень висел над ним, словно напоминание, что его жизнь не принадлежит ему. Он должен был встретиться с ним. Он должен был забрать эти ключи. А завтра — съёмки, долгий день, и он не мог позволить себе отвлекаться. Но встречаться с Уилом? Это было как идти на встречу с чудовищем. Омар знал, что он не готов, но другого пути не было. Он быстро переоделся в чёрное, почти сливаясь с ночной темнотой, чтобы не привлекать лишнего внимания. Несмотря на поздний час, Омар не хотел оставлять ни малейшего следа. Написал Уилу — короткое сообщение, точнее, скорее просто запрос: «Давай встретимся. Возьми мою сумку. Нужна ключ-карта от студии». Уил, к его удивлению, согласился. Злость, которую Омар чувствовал через текст, была почти осязаемой, но неважно. Он знал, что встреча будет непростой. Место — кафе, в котором всегда можно было найти уединение и безопасность, если что-то пойдет не так. Он предупредил обо всём Томми, и, глубоко вдохнув, поехал на назначенное им же место, внутренне готовясь к худшему.

~~~

      Войдя в кафе, его взгляд сразу же поймал фигуру Уила. Тот сидел за столом, наклонившись вперед, словно ожидая столкновения, готовый к борьбе. Это был не тот человек, с которым он когда-то делил моменты близости, не тот, кто когда-то был для него чем-то важным. Это был человек, которого он, возможно, никогда не знал. Омар почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Он сделал несколько шагов навстречу и уселся напротив. Тишина между ними была как давящая, густая вуаль. Он протянул руки, не говоря ни слова, как бы требуя свою сумку. Уил, несмотря на свою ярость, молча отдал её, и даже не взглянул в глаза. Омар знал, что внутри Уил готов взорваться. Но он был решителен. Он не мог позволить этому продолжаться. Подозвав официанта, Омар заказал кофе с собой. Это было заявление. Заявление о том, что встреча будет короткой, но именно такой, какой должна быть. Он не хотел задерживаться, не хотел углубляться в ненужные разговоры. Омар знал, что сегодня не будет слов, а будет лишь решение, которое он принял. И пусть этот шаг будет последним. — Уил, — произнес он твердо, ощущая, как его голос эхом отдается в его груди, — я знаю твой характер. Именно поэтому мы здесь. И именно поэтому я попросил тебя о сумке. Нам нужно расстаться. И, знаешь, я уверен в своем решении. Слова вылетели, как пули, чётко и безжалостно. Омар не ждал ответных слов, не ждал сожалений. Он был готов на всё, кроме сомнений. Его решение было окончательным. Уил замер, его лицо мгновенно перекосилось от ярости, глаза сузились, а губы сжались в тонкую линию. — Омар, — его голос был ледяным, но полным угрожающей силы, — ты не хочешь этого. Ты меня не знаешь, если думаешь, что ты готов к этому. Ты ведь это от твоего дружка услышал, да? Его рука стремительно потянулась через стол, но Омар успел отшатнуться, чувствуя, как его сердце сжалось от тревоги. Это было слишком близко, слишком быстро. Но он был готов. Он не мог больше бояться. — Нет, — ответил он с холодной решимостью, — это моё решение. И если ты хоть немного уважаешь меня, ты примешь его. Это было сказано твердо, с такой уверенностью, как будто Омар уже не был тем человеком, что боялся слов Уила и был зависим от попыток угодить ему. Это было не просто решение, это было освобождение. Но Уил не собирался сдаваться. Внезапно его рука схватила Омара за запястье с такой силой, что он почувствовал, как кости скрежетнули. Он хотел отскочить назад, но тот успел подойти ближе — теперь их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Омар почувствовал горячее дыхание Уила на своём лице. Его сердце билось в груди с бешеной скоростью. — Шлюха, — прошипел Уил. — Нашел себе кого-то другого, да? Теперь ты меня выкидываешь? Тот схватил его за талию, и Омар почувствовал, как руки сжимаются, почти ломая его. Он был в его руках, как игрушка, и это было настолько страшно, что все внутри Омара буквально сжалось. Но тогда охрана, до сих пор следившая за ними, вмешалась. Несколько человек схватили Уила и с силой оттянули его от Омара. Взрыв ругательств и угроз теперь был направлен на него, но Омар уже не слушал. Он знал, что всё было снято. И что это увидят все — включая Эдвина. Но сейчас ему не было до этого дела. Он забрал свою сумку, схватил кофе и быстро вышел. Шаги его были быстрыми и решительными. Этой ночью ему нужно было одно — быть рядом с кем-то, кто поймёт. Кто не осудит, а просто будет рядом.

~~~

      Эдвин проснулся от оглушающего звука уведомлений, которые без остановки присылались ему в директ. Это длилось настолько долго, что на секунду он даже не мог понять, что происходит и что от него хотят. Нервное дергание пальцев по экрану только усугубляло растерянность. Внутренний голос подсказывал ему, что это фанаты сходят с ума, но от чего? Какой повод мог вызвать такой шквал сообщений? Состояние растерянности и тревоги не отпускало его, и он, почти интуитивно, потянулся к телефону, открывая директ в Инстаграме. В его голове вертелись мысли о том, где он мог бы ошибиться, где что-то сделать не так, где-то появиться в ненадлежащем виде… Но, увидев поток сообщений, он замер. И вот, что он увидел. Ссылка на видео. С Омаром. Чувство тревоги быстро сменилось шоком, когда Эдвин осознал, что происходящее на видео — нечто гораздо более серьезное, чем просто странное поведение фанатов или глупое видео где Омара снова сняли с каким-нибудь парнем и всем срочно нужно об этом оповестить Эдвина. На экране было лицо Омара, а рядом с ним — парень, кричащий ему в лицо, при этом сжимая его руку. Лицо Омара оставалось спокойным, почти безмятежным, но по тому, как нервно дергался его подбородок, как сжались его челюсти, Эдвин понял: он напуган. Омар в этот момент чувствовал себя крайне некомфортно, даже если внешне пытался сохранить самообладание. Но дальше произошло нечто, от чего у Эдвина в груди сжалось. На видео Омар пытался отстраниться, но его схватили за талию и грубо потянули к себе. Рука опустилась на его плечо, а затем — на шею. Омар, казалось, был в растерянности и не знал, как реагировать. В ту секунду Эдвин понял: Омар больше не контролирует ситуацию. Внезапно Эдвина осенило, что в видео рядом с Омаром был Уил, с дикой яростью в глазах. Он буквально кричал, и его слова были наполнены презрением, ненавистью и, что самое страшное, опасной яростью. Это была не просто ссора — это был разрыв, и Уил, кажется, уже не пытался скрыть своих эмоций и негодования от данного события. Охрана, которая мгновенно вмешалась, оттаскивала Уила, но все происходящее оставалось в голове Эдвина, как тяжёлое и мучительное эхо. Когда видео закончилось, Эдвин оставался в оцепенении. Шок и растерянность переполняли его. Неужели то, что он видел вчера, продолжалось долгое время? Все эти дни, пока он был поглощён своей ролью и личными терзаниями, что-то происходило, что-то, о чём он не знал или просто не хотел замечать. Пазл в его голове постепенно собирался в страшную картинку, и чем яснее становились его фрагменты, тем сильнее ощущался холодок страха. Неужели Омар решился разорвать эти отношения? Но по тем грязным словам, что сыпались из уст Уила, Эдвин не мог не догадаться: да, они расстались. Омар, по всей видимости, хотел разорвать эти отношения тихо и безопасно, но все получилось как всегда. Эдвин пытался думать логически. Омар всегда был склонен к сглаживанию конфликтов, всегда старался не выносить личные проблемы на публику. Но этот раз был другим. Этот раз был слишком болезненным, слишком публичным. Как так получилось? Хотя с характером Уила ответ очевиден. С головой, полной этих угнетающих мыслей, он всё же собрался на съёмки. Но день предстоял быть тяжёлым. Сегодня они встречались с Томми Шельдом, актёром, который должен был сыграть Маркуса, нового парня Саймона. И Эдвин, который обычно с лёгкостью примерял на себя ревность Вильгельма, понял, что сегодня его задача будет гораздо сложнее. В этом проекте он уже не играл чужую ревность — он чувствовал её на себе. Это было совершенно другое, более личное чувство, которое тяжким грузом висело на его сердце. На съемочной площадке атмосфера была напряженной и слегка раздраженной. Вдалеке уже стояли Томми, Фрида и Мальте, которые шептались о чем-то, явно настроенные на работу, но их разговоры едва ли можно было назвать деловыми. В воздухе витал не тот обычный энтузиазм, который обычно охватывает команду, готовую к очередному съемочному дню. Нет, сейчас было что-то иное — неясное беспокойство, чувство, что происходит что-то важное и неотвратимое. И это не могло не касаться Омара. Все уже обсуждали его — или, точнее, его ночное видео. В зале, на площадке, у каждого на устах было одно имя и одна тема. Эдвин, заметив все эти взгляды, чувствовал себя невероятно неловко. Внезапно он понял, что в его собственной жизни произошло что-то важное, что он, похоже, пропустил. Он не мог избавиться от ощущения, что все вокруг знали о сложных отношениях Омара, знали, что происходит в его личной жизни, пока он оставался в полной темноте. В голове крутились беспокойные мысли, и все это ощущение глубокой изоляции не давало ему покоя. Он ведь был другом Омара, не так ли? Почему он оказался последним, кто узнал об этих отношениях? Почему он не знал о такой важной части жизни своего близкого друга? Это чувство неприятного, тяжёлого непонимания разъедало его изнутри.

~~~

      Через полчаса дверь гримерки наконец открылась. В нее вошел Омар. Эдвин сразу заметил его — сгорбленный, помятый, с красными глазами. Он явно не выспался и, судя по его шагам, только начал отходить от веселой, или не очень, ночки. Все, конечно, поняли, что произошло что-то серьезное, и, несмотря на его явную усталость, никто не стал его осуждать. Все понимали: у Омара сейчас был трудный момент, и никто не стал бы осуждать его за то, что он позволил себе немного расслабиться. Гримеры начали работать с ним, без лишних вопросов приводя его в порядок, а Омар, похоже, только сейчас начинал приходить в себя от ночных переживаний. — Мы расстались, — произнес он тихо, и эти слова будто вырвались из него с тяжёлым, болезненным усилием. Он знал, что это вопрос, который мучает всех, и, несмотря на усталость, ответил. Его голос был ровным, но в нем чувствовалась усталость, словно он уже говорил это тысячу раз в своей голове, и, возможно, снова переживал всё заново. — И я ни капли не жалею. Гример Лейла, привычная к омаровским перепадам настроения, слегка нахмурилась, но её голос был полон сочувствия. — Ру, ну ведь тебя все предупреждали, что он не идеальный партнер, — произнесла она с мягкой интонацией. Омар слабо улыбнулся и, несмотря на усталость, ответил, немного глядя в пол, будто искал правильные слова. — Лей, я знал. Но ты же меня знаешь, мне надо было. Да и… он изначально соответствовал тому, что я искал. По крайней мере, благодаря нему, я понял, что ближайший год я не хочу отношений… — его голос затих, и дальше Эдвин уже не слышал, что он говорил. Эта фраза — «изначально соответствовал тому, что я искал» — не давала ему покоя. Казалось, что Омар смирился с чем-то невыносимо болезненным. Всё это звучало так, как будто он был готов терпеть отношение, которое не было уважительным, и это резало слух. Эдвин, ощутив в себе прилив ярости и чувства предательства, вышел из гримерки, не выдержав этого разговора. Он не мог понять, как все эти люди, которые были рядом с Омаром, ничего не сделали. Как все знали, как всем было ясно, что Омар не был счастлив, но никто не вмешивался. Это было слишком больно для него. Все вокруг знали о том, что происходит, но никто не сделал ничего, чтобы помочь, чтобы хотя бы попытаться предотвратить эту боль. Омар стоял на месте, и в гримерке снова наступила тишина, но лишь на мгновение. — Омар, а ты не переборщил? — мягко спросила Лиза, следя за тем, как Эдвин исчезает из вида. Она была немного встревожена, но, возможно, уже привыкла к тому, что происходит между этими двумя. Она вздохнула и покачала головой. — Эм... Нет, не думаю. У меня все равно было в планах с ним поговорить. Просто не сегодня, не сейчас, — ответил Омар, его голос был тихим и словно потерянным, будто в нем уже не было сил на эмоции. Все шло как-то само собой, без особой надежды на изменения. Лиза не могла молчать, в её голосе звучал упрек, словно она предчувствовала, что этот разговор может закончиться не так, как хотелось бы. — Не переборщи, Омар. Он именно тот, кого ты так ищешь. Он всегда рядом, но ты почему-то выбираешь каких-то богатых фриков, которым ты нужен лишь для постели, — с упреком сказала она, словно требуя, чтобы он наконец открыл глаза. Омар помолчал, затем ответил, всё так же тихо, как и прежде. — Лиз, я знаю, что ты права. Просто... а вдруг он просто путает чувства Вилле со своими? — Омар, он опытный актер, — не согласилась Лиза, чувствуя, что Омар избегает реальности. — Лиз, он молодой парень. Все может быть, — сказал Омар с какой-то почти обреченной уверенностью. Лиза лишь покачала головой и мягко предложила: — Тогда поговори с ним. Омар тяжело вздохнул, снова смотря в пол, и произнес, будто для себя: — Потом. — Он встал и медленно вышел из гримерки, словно собираясь ускользнуть от самого себя. Лиза, следя за его уходом, не смогла сдержать своего беспокойства и в последний раз бросила ему в след: — Смотри, чтобы не было поздно. Но Омар уже ушел. И эти слова, как и многое другое, остались в воздухе, не сказанными, не услышанными.

~~~

      Эдвин, не в силах справиться с навалившимися на него мыслями, вырвался из гримерки и, не задумываясь, вытащил сигарету из пачки. В его голове было сотни мыслей, каждая из которых, казалось, утопала в болоте ещё более мракобесных размышлений. Он не мог принять того, что Омар не в первый раз оказывается в таких отношениях. Эта мысль резала ему душу, потому что она оставляла ему только один вывод: Омар сам сознательно выбирает именно таких партнеров. Это было как холодный нож в сердце. Как возможно быть таким слабым, чтобы снова и снова наступать на одни и те же грабли? Как можно позволить к себе такое отношение, и ещё хуже — искать его? Эдвин сделал глубокую затяжку, чувствуя, как никотин быстро растекается по его венам, облегчая напряжение, но не избавляя от обрушившегося чувства бессилия. Он не ощущал холода, хотя воздух был свежим, и морозец щипал щеки. Он не замечал даже того, как сигарета таяла в его пальцах, он был поглощён мыслями, которые казались ему более тяжёлыми, чем всё, что он переживал до этого. Когда же, наконец, первая сигарета была скурена, Эдвин посмотрел на небо, которое за последние дни словно потеряло свои краски. Он решил вернуться — но не к Омару. Слишком много всего переполнило его. Он не хотел встречаться с ним снова, не хотел стоять рядом и смотреть, как этот человек снова манипулирует им. Он не мог быть рядом с тем, кто так пренебрежительно относился к его чувствам. Нет, он направился прямо к съемочной площадке. Но даже там Эдвин не смог избавиться от тяжести на душе. Сегодня им предстояло снимать сцену в комнате Маркуса, а это означало, что Эдвин, наблюдая, будет видеть, как Омар целуется с другим. Как его сердце, то, что он считал любовью всей своей жизни, разделяет эти моменты с кем-то другим. И это, несмотря на то, что это просто работа, просто роль, а его чувства, что бы он ни делал, не имели значения. Эдвин чувствовал, как в груди сдавливает от боли. Каждый поцелуй в сцене был как удар молотом по его нервам, как кинжал в сердце. И хотя он понимал, что это всего лишь игра, что ничего настоящего не происходит, ему было от этого только больнее. Он пытался не думать об этом, пытался сосредоточиться, но всё вокруг было как громкое напоминание. Омар и Томми. Он был вынужден смотреть на их поцелуи, их касания и вытекающие последствия, и при этом всем сдерживать себя. Он понимал, что не может ничего сделать, что не имеет права вмешиваться в этот процесс, что это всего лишь сцена. Но каждый момент, каждый взгляд, каждое движение Омара — всё это ранило его, не оставляя шансов на спокойствие. Когда сцена завершилась, Эдвин почувствовал, как воздух сжался в груди. Ему не хватало воздуха. Он вдруг понял, что снова должен выйти, снова покурить. Это уже не первая сигарета, но ему было всё равно. Он больше не обращал внимания на мнения других. Вся его внутренняя боль стала чем-то настолько мощным, что уже не было сил пытаться скрыть её. Печальный свет уличных фонарей играл на его лице, а прохладный ветер терзал его волосы, спутывая их и лишая его привычной, хоть какой-то, уверенности. Чуть приподнятые щеки и нос, немного розовые от холода, только придавали ему уюта. Он в какой-то момент почувствовал себя словно в каком-то фильме — потерянный и запутанный, смотрящий на свою жизнь через стекло. Именно в этот момент, когда Эдвин стоял там, затягиваясь очередной сигаретой, появился Омар. Он шел молча, его шаги не были спешными. Он как бы знал, что Эдвин здесь, и что его следует забрать обратно, но всё равно замедлил шаги, не решаясь нарушить этот момент. В его глазах не было раздражения или нетерпения, просто странная смесь того, что можно было бы назвать беспокойством и, возможно, сочувствием. Но вот, увидев Эдвина, который был так поглощён самим собой, Омар остановился на шаг и просто наблюдал за ним, ощущая, как его сердце неожиданно замерло. Это было странное чувство — быть рядом с тем, кто тебе так дорог, и в то же время не знать, что с этим делать. Омар, несмотря на все свои привычки и внешний холод, никогда не позволял себе открыть свою душу. В его голосе была какая-то слабость, как будто он не знал, что сказать. — Эди, пора снимать твои сцены, — сказал Омар тихо, словно боясь нарушить тишину, которая окружала их обоих. Он будто был не готов вмешиваться, будто сам не знал, как подойти к Эдвину в этот момент. Эдвин молча кивнул, не поднимая глаз, и потушил сигарету об стену, делая всё как обычно, но при этом сердце его было тяжело от осознания. Его душа была разбита на части, а единственная вещь, которая сейчас имела значение — это скрыть свою боль. Он просто не мог позволить себе показать Омару, как сильно он страдает, как сильно он устал от того, что в их отношениях не было ни ясности, ни простоты. Он ушел в помещение, не оборачиваясь. Он абсолютно ничего не сказал, но эта тишина звучала громче любого крика. Эдвин для себя решил, что пока Омар не сделает хоть один шаг навстречу, он перестанет делать хоть что-то ради него. Он устал быть тем, кто всегда стремится и никогда не получает в ответ. Слишком много времени прошло, чтобы это оставалось просто игрой.

~~~

      Съемки завершились поздней ночью, и атмосфера на площадке была тяжелой, как сама усталость, что висела в воздухе. Все актеры, с трудом сдерживаясь, лишь доживали последние часы рабочего дня, но только не Омар. Он не был таким, как остальные, опустившиеся на стулья, с усталостью в глазах и молча потягивающиеся в сторону выхода. Омар был другим, его взгляд был сосредоточен на одном-единственном объекте — экране его телефона. Всё вокруг, как будто, исчезло, оставив только этот экран и голос на том конце провода, который, кажется, был единственным, что имело значение в этот момент. Эдвин заметил это еще издалека. Омар был напряжён, что-то горячо доказывал, его голос иногда становился резким, и его руки нервно перебирали телефон, явно пытаясь получить хоть какой-то отклик от собеседника. Эдвин не знал, с кем тот общается, но его реакция говорила сама за себя: Омар отчаянно пытался что-то объяснить, и, судя по его тону, это было что-то важное. Возможно, в его жизни снова случилось что-то, что выбило его из колеи или же очередные разборки с очередным парнем. Эдвин не знал, но он видел, как тот нервно жмёт на клавиши, как глаза сужаются от разочарования, как рука взлетает к виску, когда собеседник в очередной раз сбрасывает вызов. Эдвин отвёл взгляд. Он решил, что не стоит вмешиваться. Омар всегда был таким — не любил, когда кто-то следит за его личными переживаниями. Он мог принять свой внутренний бой наедине с собой, даже если вокруг была куча людей. Однако этот разговор... Это было что-то новое. — Но почему? Я же всё соблюдал! Я даже не проживал там какое-то время… — Омар почти взрывался, его голос дрожал от напряжения, как будто каждое слово было тем, что он вынужден был проглотить и выдать наружу. — Сука! Как же он заебал меня... Эдвин вздрогнул. Непонятно было, что именно вызвало такую ярость у Омара, но услышанное заставило его поверить, что это не просто обыденный спор. Омар никогда не ругался так открыто, как сейчас. Его злость была искренней, почти разрушительной, а в его глазах читалась настоящая обида, которую он пытался скрыть. Он снова набрал номер, вновь в надежде на какой-то ответ, но ничего не произошло. Разочарование и бессилие были в его действиях. Омар сбросил звонок, снова теребя телефон, а его взгляд, прежде мрачный и затаённый, неожиданно поднялся и наткнулся на Эдвина. Тот стоял на пороге, неподвижно наблюдая за ним, словно лишённый каких-либо эмоций. Казалось, что мир замедлил своё движение в этот момент. И вот в его глазах мелькнуло нечто необычное — это было не просто знание, что перед ним кто-то есть. Это было что-то большее — как искра надежды, внезапно вспыхнувшая в темноте. Эдвин был застигнут врасплох. Он не ожидал такого поворота событий. Омар, который всегда был так уверенно независим, теперь стоял перед ним с открытым, почти исподтишка уязвимым выражением на лице, как будто просил помощи. — Эдвин, можно я переночую у тебя? Меня выселили... Уил постарался. Обещаю, мы поговорим о том, что тебя так беспокоит... Эдвин замер. Он был растерян и не знал, как реагировать. Он не думал, что Омар будет стоять перед ним с таким отчаянным лицом и с таким удивительным предложением. Он никак не ожидал, что тот попросит у него укрытия, тем более в такой момент. Ведь они едва общались, и все его действия, кажется, были направлены на то, чтобы дистанцироваться от Эдвина, словно последние месяцы и годы не существовали. Омар же, в свою очередь, был абсолютно уверен в своей просьбе, несмотря на его зловещий, а может и не совсем уверенный, вид. Он стоял перед ним, ожидая реакции, но, возможно, даже не осознавая, что Эдвин может не согласиться. И вот эти слова, столь тихие и полные уязвимости, эхом отозвались в голове Эдвина. Он увидел, как Омар, обычно такой уверенный и независимый, наконец-то признаёт свою слабость. Это было то, чего Эдвин не ожидал: не просьба, а исповедь, поданная наизнанку, в которой был скрыт страх и желание быть понятым и принятым. — Эм… Да, конечно, — вырвалось у Рюдинга, и только сейчас он осознал, насколько растерян он был. Как это вообще произошло? Как он оказался в такой ситуации, когда вынужден принимать того, кто ещё совсем недавно был готов полностью отказаться от него? Эдвин почти не верил своим собственным словам. Он не знал, что будет дальше, но в этот момент он не мог отказать. Омар, несмотря на его уверенность в себе и эгоистичное отношение к окружающим, сейчас был человеком, нуждающимся в поддержке. И как друг, как тот, кто когда-то был рядом, Эдвин не мог просто отвернуться. Слишком многое оставалось невыясненным, слишком много было скрыто за его красивыми словами и защитными барьерами. В этот момент они оба понимали, что не будет простого возвращения назад.

~~~

В машине царила тишина, почти ощутимая, как гнетущее облако, висящее между ними. Эдвин старался сосредоточиться на дороге, но его мысли путались, словно он шел по запутанному лабиринту, не зная, в какую сторону двигаться. Омар молчал, его взгляд был устремлен в окно, а его тишина казалась слишком громкой. Как будто он был полностью поглощён тем, что только что рассказал, или же, наоборот, совсем не знал, что делать с тем, что ещё не сказал. Когда они заехали в магазин, Эдвин бросил быстрый взгляд на Омара, который, казалось, с каждым шагом становился всё более отрешённым. Он сам быстро набрал всё необходимое, что не требовало раздумий: молоко, хлеб, пасту, какие-то овощи. Омар же спокойно отошёл к отделу с алкоголем. Он явно искал нечто особенное, не просто бутылку для вечеринки. Его руки не торопились, но движения были уверенные, почти целеустремлённые. Через несколько минут Омар вернулся с бутылкой дорогого красного вина, с идеально подобранным этикетом, который говорил сам за себя: «Я готов говорить». Эдвин почувствовал, как что-то внутри сжалось. Это был не просто жест, это был выбор, сигнал, что то, что они собирались обсуждать, было важным, возможно, даже болезненным. Омар явно был настроен на серьёзный разговор, и эта бутылка вина была как некая вуаль, скрывающая нечто гораздо более глубокое. Эдвин, в свою очередь, ощущал, как всё больше уходит в тень. Он не знал, что именно из прошлого Омара он сегодня должен увидеть. И что вообще, если честно, будет дальше. Вопросов становилось всё больше, но ответов не было.

~~~

Как только они зашли в квартиру, Омар снова оказался в роли того, кто пытается быть немного полезным. Словно чем-то должен был оправдать свое присутствие, как будто даже простое действие, как расставление продуктов, могло отдалить его от тех мыслей, что он пытался скрыть. Эдвин наблюдал за ним, чувствуя, как неуютно тот двигается, его движения стали медленными и нервозными, и что-то внутри Эдвина ёкнуло. Это было что-то большее, чем просто утомление, это было какое-то давление, неведомое, но ощутимое и осязаемое до самой глубины. Омар был не своим. Он скрывал что-то, прятал, но при этом явно переживал. Его беспокойство было настолько явным, что Эдвин невольно задавался вопросом, что могло бы заставить этого обычно уверенного в себе парня быть таким. Что скрывал Омар? Что не давало ему покоя? Но что тревожило Эдвина больше всего, так это то, что он ощущал: Омар не просто переживает. Он скрывает что-то, и это что-то, как осколки стекла, не даёт ему покоя. На миг Эдвин поймал его взгляд, но тот быстро отвёл глаза, не давая понять, что на самом деле творится в его голове. "О чём он сейчас думает?" — спросил себя Эдвин, не в силах избавиться от ощущения растущего напряжения, которое витало в воздухе. Неужели всё действительно так плохо? Ведь это уже не просто отношения, не просто размышления о будущем, это что-то более тяжёлое, нечто, что требует от Омара глубокой откровенности, чего он никогда прежде не позволял себе в разговорах с ним. Омар всегда был скрытен, но не до такой степени. Почему он вдруг стал таким хрупким, таким уязвимым? Стал ли он этим целенаправленно, или всё это на самом деле результат какой-то невероятной душевной борьбы, о которой Эдвин даже не подозревал? Эдвин продолжал наблюдать за ним, и его внимание невольно соскользнуло в сторону. Омар, который всегда был на шаг впереди в разговоре, в движениях, в настроении, теперь казался растерянным. Он был поглощён чем-то невидимым, что терзало его изнутри. Казалось, что он переживает что-то настолько большое и личное, что Эдвин едва ли мог понять. Омар перестал быть тем, кто всегда знал, что делать. Он был с ним, но в то же время был где-то далеко, терзаемый внутренними демонами.Задавая себе этот вопрос, Эдвин вдруг понял, что, возможно, Омар, этот человек, который казался таким уверенным, всегда знающим, что ему нужно, теперь стоял перед ним совершенно открытым. Это была слабость, скрытая за привычной оболочкой, и этот момент был едва ли не единственным, когда Эдвин действительно осознавал, насколько Омар может быть уязвим. Когда тишина в квартире стала густой и тяжелой, когда каждый взгляд, каждое движение казались слишком значимыми, Эдвин вдруг почувствовал всю тяжесть этого молчания. Омар был готов открыть что-то глубже, чем просто слова, что-то, что он давно хранил внутри, что давило, что заставляло его бороться с собой. И хотя Эдвин не знал, что именно, он уже ощущал, как важно это было для Омара, как важен был этот момент, который они переживали вместе. Пока Рюдинг задумался, Омар видел только бурю, бушующую внутри, и слышал в голове только звук своего собственного сердца, которое словно пыталось вырваться из груди. В голове был хаос — мысли путались, как нить бы потерялась в густом тумане ночью. Он чувствовал, как тяжело дышится, как холодный пот покрывает спину. Было страшно, ужасно страшно. Страшно открыться, страшно быть уязвимым, но еще страшнее было оставаться в этом пузыре молчания, в этой стене, которую он строил вокруг себя столько лет. Он ведь никогда не был таким. Всегда уверенный, всегда под контролем. Он знал, как себя вести, знал, что сказать и как сказать. Омар был тем, кто мог управлять ситуацией, тем, кто всегда смотрел с улыбкой, скрывая все под ней. Но сейчас, стоя здесь, в этой комнате, перед этим человеком, перед Эдвином, Омар вдруг почувствовал, как всё, что он знал о себе, начало рушиться. Как карточный домик, который он так тщательно строил, мог обрушиться в любой момент. И вот этот момент настал. Омар понял, что если он не откроется и если не решится сказать все сейчас, то, возможно, уже не будет второго шанса. Но как быть уверенным, что это правильно? Как удостовериться в том, что откровенность принесет облегчение, а не боль? Как узнать, что Эдвин поймёт его, примет, и не оттолкнёт? Он уже привык скрывать свои слабости, прятать свои настоящие чувства, как будто они были чем-то постыдным. Сдерживать, не показывать. Не показывать ничего, что могло бы сделать его уязвимым. Это было его оружие — его молчание, его невидимость. Но как долго можно жить в страхе? Как долго можно скрываться от самого себя? Омар мысленно сделал глубокий вдох. Он знал, что если не отпустит эту тяжесть, то утонет в ней. Он знал, что это его единственный шанс — сказать правду. Сказать все, что было в его сердце, все, что он хранил в себе. И, возможно, наконец, понять, что он не один. Возможно, этот момент станет для него освобождением. Ему нужно было просто отпустить свою защиту, позволить себе быть слабым. Признаться самому себе, что он не идеален, что его страхи и ошибки — это часть него, что они не должны его определять, но и не могут быть игнорированы. Омар повернулся, посмотрел на Эдвина, но в его глазах не было уверенности, только нечто хрупкое, неуловимое. Он открыл рот, но слова не шли. Всё, что он хотел сказать, вдруг оказалось слишком сложным, слишком болезненным. Но он знал, что время пришло. Пришло время безоговорочно довериться, уйти не с головой, а сердцем и полностью отдаться моменту. Крайне безрассудно, но так свободно. Стоит хоть раз позволить себе отпустить все защиты и открыться если того требует ситуация. Стоит просто позволить себе слабость, а чем она будет черевата стоит только гадать. Именно с такими мыслями он начал говорить: — Я, честно говоря, не знаю, с чего начать, — начал Омар, его голос был немного хриплый, как будто он сам не знал, как подступиться к тому, что хотел сказать. — Но думаю, что начну с самого начала. Ты же в курсе, что я, в общем, недавно стал открытым геем? — Он чуть приподнял брови, ожидая реакции, и Эдвин кивнул, слегка улыбнувшись, как бы подтверждая, что это не новость. Он не перебивал, зная, что Омару нужно время. Вино уже скользило по его жаждущим губам, но Омар не спешил пить, пока не сказал всё. — Ты же понимаешь, что моя откровенность буквально шокировала всех. Все были в недоумении, не знали, как ко мне относиться. И, знаешь, мне бы тоже хотелось остаться в стороне, но всё равно пришлось в этом признаться. Хотя на самом деле я... я совсем не такой уверенный, как всем кажется. Стеснительный, замкнутый. Признаться в этом было страшно, но мне пришлось... и, может, я даже подумал, что это поможет мне, что я смогу быть собой. Строил себе этот образ, знаешь, — образ открытого и сексуального парня, которому не страшно быть в центре внимания, быть сексуальным объектом. И все начали на это вестись. Сразу все начали гадать, кто я на самом деле, сколько у меня любовников, какой я сексуальный, сколько всего я пережил в постели… Интим, понимаешь? И все в это верили, все поглотило это. А потом, когда «Монархия» взлетела... вот тогда началось. Как только я раскрылся полностью, когда все начали меня воспринимать открытым, все подумали, что я... что я шлюха. Вроде бы, это не так, но… как только я открылся, они начали меня видеть именно таким. И это, знаешь, сразу же поменяло отношение ко мне. Он отпил немного вина, чувствуя, как оно расслабляет его, но тут же почувствовал, как внутри снова появилось беспокойство. Он тяжело вздохнул, пытаясь не думать об этом. — А до этого, до всего этого... я вообще был только с одним парнем и одной девушкой. Ну да, с ними. Но всё стало хуже, когда «Монархия» начала набирать обороты. И вот, с концом первого сезона я познакомился с Кириллом. Он был просто случайным парнем, который появлялся только на ночь. Потом был парень, имя которого я вообще не помню — знаешь, как это бывает, когда всё, что тебе нужно — это, чтобы кто-то был рядом. Потом был Эдуард... Да, Эдуард. Он был тот самый, который пытался убедить меня, что я урод, что я жирный и страшный. Мы даже не провстречались и недели, но он успел наломать мне кучу нервов. И вот, сейчас — Уилл. Это друг Томми, моего детства. И да, он был единственным, с кем у меня были давольно длительные отношения по сравнению с предыдущими конечно. Ты не представляешь, как это трудно, когда с кем-то живешь, но при этом чувствуешь, что ты не живешь, а просто существуешь. Это ведь не отношения, это контроль. Омар сделал паузу и посмотрел на Эдвина. Его лицо было уставшим, глаза слегка тусклыми, но он продолжал говорить. — Всё это время я пытался найти любви, понимаешь? Я искал, чтобы кто-то хотя бы немного понял меня. Но вместо этого, я получал только сексуализацию, подсчёт моих любовных побед, какое-то странное ожидание от меня, что я буду чем-то другим. Я терпел это, потому что думал, что хоть кто-то поймёт. Уилл... он был изначально идеален. Всё было хорошо, пока не стало совершенно плохо. Он дарил мне ласку, но контролировал меня, как игрушку. Он всегда говорил мне, что я ничто, что я ничерта не стою. Но при этом он мог обнять меня и шептать что-то нежное на ухо. И вот, знаешь, я тогда подумал: «А может, он не так уж и плох?» Мы какое-то время жили вместе, но он не отпускал меня даже на съемки. Представляешь? Даже там он пытался держать меня в своих руках. И вот, в ту ночь, в ту самую ночь... в ту ночь, когда всё изменилось, я понял, что всё, что мне нужно, — это закончить это. Я собирался взять ключи и уехать, но Уилл решил, что не отпустит меня. Он не дал. Он сказал, что не уйду, что останусь. И… в итоге из-за него меня выселили. Всё пошло не так, как я планировал. Омар замолчал, отпил ещё бокал вина и покачал головой. Легкий алкоголь уже немного расслабил его, но глаза оставались уставшими, полными тех переживаний, с которыми он не знал, что делать. — Вот и всё, — закончил он, голос его стал немного более хриплым. — Просто всё. Эдвин был потрясен. Сердце его бешено колотилось, а в голове будто замедлился весь мир. Он не мог поверить в то, что кто-то мог так жестоко обращаться с этим хрупким, невероятно добрым парнем, чья невидимая боль чувствовалась на каждом шагу. Эта история, полная невысказанных обид и пустых обещаний, звучала как кошмар. Но все это было не главное, его мучил один-единственный вопрос, который не мог перестать крутиться в голове: — А что насчет меня? — Насчет тебя? — Омар не выглядел удивленным, скорее, как будто это был вопрос, который давно висел в воздухе. Он знал, что рано или поздно Эдвин задаст его. — Ну... Я давно заметил твою влюбленность, я не слепой. Эдвин мгновенно покраснел, и его взгляд опустился, будто он хотел скрыться от этой откровенности. Теперь пришла его очередь наливать себе вина, пытаясь успокоиться. Внутри все бурлило, но, похоже, его чувства стали настолько очевидными, что скрыть их было невозможно. — Не переживай, все хорошо, — продолжил Омар, но его голос звучал немного горько, почти смущенно. — Я заметил это еще в конце первого сезона. Я даже посмеялся, сначала, за что мне теперь очень стыдно. Но в тот момент мне было трудно поверить, что кто-то может быть влюблен в меня, ведь я просто... секс-игрушка. Эти слова ощущались словно холодный душ окатил Эдвина. Он не мог понять, как Омар мог так думать о себе, как будто был какой-то бездушной вещью, предназначенной лишь для удовлетворения чужих желаний. Это задело его, но гораздо больнее было то, что он сам никак не мог вырваться из этих рамок, на которые Омар сам себя посадил. — Нет! — Эдвин едва сдерживал слезы, его голос звучал ярко, решительно. Он хотел, чтобы Омар услышал каждое слово, почувствовал всю правду, которую он пытался передать. — Ты не понимаешь, Омар... ты — чудо, которое мне повезло встретить. Ты свет, который может озарить даже самый темный день. Ты не просто парень, который заставляет людей хотеть быть рядом. Ты — тот, кто вдохновляет, кто вселяет в мир свет и энергию, несмотря на все, что ты пережил. Ты нужен людям, тебе нужно быть защищенным, а не использованным. Я хочу не просто любить тебя — я хочу оберегать тебя, охранять твое сердце и душу, заниматься любовью, а не животным сексом. Ты заслуживаешь абсолютно всего хорошего. С каждым словом Эдвина его лицо становилось все краснее, а слова, которые он пытался выговорить, превращались в тяжело сдерживаемые эмоции, которые так и рвались наружу. Он знал, что, возможно, его чувства звучат наивно, может быть, даже глупо, но он не мог больше молчать. Омар, пораженный и ошеломленный откровением Эдвина, стоял как вкопанный. Он не знал, что сказать, и на мгновение все вокруг будто замерло. В его глазах мелькала смесь удивления, благодарности и какой-то растерянности, как будто он и сам не знал, как реагировать на такие слова. Он был в шоке, но вдруг понял — больше не время для слов, нужно действовать. Не сказав ни слова, он шагнул вперед, и теперь их лица разделяли всего несколько сантиметров. Эдвин ощутил дыхание Омара, его взгляд, полный напряжения и желания. Омар не хотел больше терять ни минуты, не желал углубляться в пустые разговоры о том, кто был прав, а кто виноват. Его чувства были яркими и неподконтрольными, и теперь, когда они так близко, не было пути назад. Омар давал возможность отстраниться, но Эдвин не отступил, он был готов, слишком долго он ждал этого момента. И вот, их губы соприкоснулись. Легкий поцелуй, который не перерастал во что-то животное, он по-прежнему был поцелуем любви, что обоих безусловно радовало. Губы Эдвина нежно переходили с губ на шею, которую он так хотел попробовать вне кадра. Эта чудесная кожа, такая нежная и бархатная. Вся эта ситуация пьянила, а руки не могли остановиться. Руки Омара в волосах Эдвина идеально и гармонично смотрелись, точно также как и руки Рюдинга на талии Рудберга, которые нежно гладили, слегка сжимали, а после соскальзовали на ягодицы и назад. Губы блондина нежно переключились с шеи на ухо и совсем тихо, но так горячо прошептали: — Давай займемся любовью и я тебе докажу и покажу какой любви ты заслуживаешь На это Оми лишь кивнул и тихо, совсем легонько, но так страстно и горячо простонал имя парня, к которому он так давно таил чувства и пытался скрыть их за чем-то невозможным, что не давало сил на существование и лишь загоняло в тупик из которого никто и никогда не смог бы его вытащить. Эдвин почувствовал, как сердце стучит в груди, когда он, почти не осознавая, что делает, поднял Омара за бедра и понес в свою комнату. Легкость этого жеста скрывала всю глубину того, что происходило между ними — в этом движении было больше, чем просто физическая сила. Это было признанием, что между ними не осталось преград, не осталось ничего, что могло бы разлучить их. В тот момент они оба вдруг осознали: бежать бессмысленно. Этой любви не избежать, она уже пришла, она уже была здесь, и никуда не уходит. Огонь был зажжен, и никакие сомнения, страхи или преграды не могли затушить его. Влюбившись однажды, ты больше не можешь испытать те же чувства. Ты не можешь смотреть на других так, как смотришь на того, кого полюбил. Когда ты отдаешь свое сердце, оно становится чьим-то, навсегда, и нет больше ни пути назад, ни пути в сторону. Все мысли Эдвина были поглощены этим, этим волнующим, непреодолимым осознанием того, что он никогда не отпустит Омара, что он не хочет отпускать его ни на шаг. Омар позволил себе расслабиться, наконец, полностью отпустив все, что мучило его. Все, что он так долго пытался понять, пережить, обсудить — все исчезло в этом мгновении. Он забыл обо всех своих страхах, сомнениях и нерешенных вопросах. Все, что имело значение, исчезло. В этот момент, в этом пространстве их тел и душ, существовало только одно — чувства. Глубокие, настоящие, без остатка, без фальши. Он растворился в них, поглощенный этим потоком нежности и страсти, который, казалось, стал единственным, что имел значение.

~~~

Когда на утро Омар открыл глаза, он обнаружил, что не один. Эдвин был рядом, его тело обвивало Омара, как теплое, заботливое покрывало. Его рука лежала на его талии, а лицо было спокойно и умиротворенно, как если бы ночь стала продолжением их безмолвного общения. В его глазах было только одно — любовь. Эта любовь была чистой, безусловной, такой, которая могла бы укрыть его от всего мира. Его глаза светились теплом и нежностью, и Омар понял, что не ошибался, что все это было по-настоящему. И тогда, в тишине этого утра, его сердце вдруг открыло невообразимую истину: возможно, и он тоже достоин любви. Эта мысль была пугающей и одновременно обнадеживающей, потому что Омар никогда не думал, что заслуживает такую любовь. Он привык быть в тени, привык скрываться, быть тем, кого любят за внешность или за что-то поверхностное. Но сейчас, в этой тишине, когда он чувствовал каждый вдох и выдох Эдвина, когда чувствовал его защиту и заботу, он понял, что этот момент — его момент. Он заслуживает быть любим таким, какой он есть. И больше не нужно ничего доказывать. И, как ни странно, в этом мире, полном шумных мыслей и нереализованных желаний, именно этот момент казался самым значимым. В этот момент, с его обвивающими руками и нежными словами, Эдвин стал для Омара не просто человеком, а настоящим домом. Человеком, который будет рядом, всегда. Который принесет клубнику в декабре, просто потому что он знает, как это заставит Омара улыбаться. Это была не просто любовь, это была жизнь, в которой они были друг для друга — навсегда.