Чувство вины

      Дверь в комнату показалась ему последней преградой, перед тем, как шагнуть в неизвестное. Но что же ему поделать, если он места себе не находит, все бродит, не знает чем руки занять. Чувствует потребность высказаться, а ещё больше — извиниться, узнать, как дела. Просто посмотреть на свою версию себя, и возможно что-то понять.       Поэтому звучит глухой стук. Затем деревянная дверь открывается, и, Лололошка уже нарушает чужое личное пространство.       — Джон… — прозвучало тихо, и, немного неуверенно. — Мы можем поговорить?       — О чем? — сухо, не поворачиваясь, спрашивает Джон.       Харрис сидел за своим столом, продолжая вертеть Наручи в руках, изучая, или, только делая вид.       — Хотел спросить… Как ты? — Ло неуверенно сделал шаг вперёд, продолжая изучать чужую спину. — Может… ты повернешься ко мне?       — Зачем? — все так же сухо, ну как же.       Лололошка промолчал. Есть ли смысл сейчас говорить о комфорте, если он в принципе чувствует как воздух в комнате густеет? Он слышит, как Джон вздыхает. Видит, как тот снимает с себя очки, складывая их и откладывая на стол. С пол минуты просто сидит, а затем — встаёт, поворачиваясь.       Лицо его кажется таким чистым сейчас и безэмоциональным, очень похожим на собственное… Харрис оперся бедрами в стол, складывая руки на груди, выжидает.       — Ну и? Так тебе молчать комфортнее?       — Джон…       Неосознанно делает ещё шаг вперёд, затем ещё один, чтобы поравняться. Так же снять маску с лица, и засунуть её поглубже в карман.       — Мне кажется, я должен ещё раз извиниться за свои слова…       — Не должен, — все еще сухо…       И вновь молчание, всепоглощающее и осязаемое. Джон смотрит изучающе, как всегда. Ло следит за медовыми глазами, они бегают по собственному лицу, задерживаясь на разном. Он чувствует, как чужой взгляд падает на краснеющую щеку, и её рукой прикрыть хочется, аж пальцы покалывает.       У Джона видимо тоже, покалывает, потому что рукой он всё-таки дёргает, но не более.       — Больно? — в ответ головой качают отрицательно.       Джон кивает, но взгляд не отводит, продолжая изучать.       — И все же… Зачем пришел?       Лололошка чувствует, как собственное сердце колотится. Странное ощущение, когда стоишь перед самим собой, но таким другим. Он делает ещё один шаг, уже не считая их.       — Я… не знаю, — честно признается он, опуская взгляд. — Просто не мог усидеть на месте. Все думал о том, что сказал. И о Саше…       При упоминании сестры, Джон заметно напрягся. Его пальцы сильнее впились в собственные предплечья, но он молчит, ждет продолжения.       — Это было жестоко с моей стороны. Я знаю, как ты… как мы… — Ло запинается, подбирая слова. — Как много она для нас значила.       — Значит, — Харрис наконец отрывается от стола, делая шаг навстречу. — Ты прекрасно понимал, на что давишь.       В его голосе нет злости, просто констатация факта, и что-то еще, что-то неуловимое. Возможно, боль.       — Да, — Ло поднимает взгляд, встречаясь с медовым. — И именно поэтому я пришел. Понимаю, как это больно.       Они стоят теперь так близко, что можно почувствовать это странное притяжение. Как будто невидимые нити тянут друг к другу. Оба чувствуют это, и оба сознательно сопротивляются.       Джон усмехается, но как-то горько.       — Иногда я думаю, что ты — это то, каким я мог бы быть. Если бы делал другой выбор.       — А ты тот, каким я боюсь стать... — тихо отвечает Ло, и тут же прикусывает язык. — Прости, я не…       — Нет, все правильно, — перебивает его Харрис. — Мы оба знаем, что это правда. Я — монстр, как ты и сказал, каким меня все видят.       — Но... Нет, — теперь уже Ло делает шаг вперед, почти нарушая негласное правило о дистанции. — Это не так. Ты просто… другой. Тот, кто научился принимать сложные решения.       Джон смотрит на него долго, изучающе, словно видит впервые. А потом качает головой:       — Иногда я завидую твоей способности видеть хорошее даже там, где его нет.       — А я тебе… Делать то, что нужно, даже если это причиняет боль, — отвечает Ло.       Джон, вновь глядит на красную щеку, и не успевает поймать собственную руку — она сама тянется к ней, быстрее собственных мыслей и осознания. Пальцы замирают в миллиметре от кожи, но потом все же касаются. Невесомо, словно боясь причинить еще больше боли.       — Больно, — уже не вопрос, а утверждение, тихое, с ноткой вины.       Ло вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Наоборот — поддается навстречу теплой ладони, прикрывая глаза. Это какое-то наваждение, когда собственное прикосновение ощущается таким правильным и таким опасным одновременно.       Взгляд Джона падает на руку — костяшки сбиты, кожа покрыта запекшейся кровью. Он помнит этот момент: как Лололошка в отчаянии ударил по каменным плитам. Помнит звук удара и хруст. Помнит, как что-то внутри него самого тоже сломалось.       — Рука… — Харрис опускает взгляд на разбитые костяшки. — Почему не перевязал?       — Не до того было, — голос Ло звучит глухо, он все еще не открывает глаза.       Джон неосознанно тянется второй рукой, хочет коснуться, помочь, залечить.       — Нужно обработать.       — Джон… — Лололошка наконец открывает глаза, в них плещется море голубого льда. — Мы не должны.       — Я знаю, — но рука все еще лежит на его щеке, большой палец невесомо гладит покрасневшую кожу. — Знаю…       Они стоят так близко, что можно почувствовать дыхание. Воздух между ними наэлектризован, каждый вдох дается с трудом.       — Мы должны… — начинает Ло.       — Держать дистанцию… — заканчивает Джон.       Но никто из них не двигается с места. Застыли, как два отражения в кривом зеркале.       Джон борется с собой, но проигрывает этот бой. Его пальцы, против воли, тянутся к поврежденной руке. Осторожно берут за запястье, поднимая ближе к глазам. Большой палец невесомо скользит по неповрежденной коже, изучая контраст между целым и раненым.       Ло дрожит. Едва заметно, но Джон чувствует. Дрожь отзывается в нем самом, резонирует где-то глубоко внутри. Воздух между ними становится таким густым, что, кажется, его можно потрогать руками.       — Джон… — шепчет Ло, но его голос срывается, когда Харрис подносит руку еще ближе к своему лицу.       Наваждение. Странное, необъяснимое желание, которое нельзя подавить. Джон медленно подносит разбитые костяшки к губам. Его дыхание щекочет поврежденную кожу, заставляя Ло затаить дыхание.       А потом — невесомый поцелуй. Легкий, что его можно было бы принять за случайное прикосновение. Но нет — Джон целует каждую ранку, каждую трещинку на коже, словно пытаясь залечить их одним своим прикосновением.       Ло не может сдержать тихий всхлип. Его трясет уже заметно — от напряжения, от желания прикоснуться в ответ, от необходимости держаться. Держаться изо всех сил, чтобы не податься вперед, не нарушить последнюю границу между ними.       — Не надо… — его голос звучит надломленно, почти умоляюще.       Харрис поднимает взгляд, не отрывая губ от израненной руки. В медовых глазах плещется что-то. Что заставляет их обоих забыть о последствиях, о том, что нельзя, что опасно.       — Знаю, — выдыхает он прямо в ладонь Ло. — Знаю, но…       Он не заканчивает фразу. Да и зачем? Они оба знают это «но». Знают эту потребность, от которой подгибаются колени и перехватывает дыхание. Словно два магнита разной полярности — чем сильнее пытаешься их разделить, тем сильнее они стремятся друг к другу.       — Нельзя… — шепчет Ло, но его тело действует вопреки словам.       Он поддается вперед, утыкаясь лицом в плечо Харриса, обжигая горячим дыханием кожу на шее. Пальцы здоровой руки цепляются за кремовый пиджак, комкая ткань.       — Я знаю что… — голос Джона дрожит, но руки уже смыкаются вокруг чужих плеч, притягивая ближе. — Нужно отпустить…       Но вместо того, чтобы отстраниться, он только крепче прижимает к себе свое отражение. Его пальцы путаются в ткани толстовки, пока вторая рука скользит вверх по спине, останавливаясь между лопаток.       — Джон… — выдыхает Ло ему в шею, и от этого шепота по коже бегут мурашки. — Мы не можем…       — Да, — соглашается Харрис, но его ладонь уже зарывается в чужие волосы, перебирая пряди. — Нельзя…       Каждое «нельзя» сопровождается новым прикосновением. Каждое «не можем» превращается в судорожный вздох.       — Если мы… — Ло не может закончить фразу, потому что Джон невесомо касается губами его виска.       — Я знаю, — шепчет он, чувствуя, как собственное сердце колотится об ребра. — Знаю…       Где заканчивается один и начинается другой? Чье это сердцебиение отдается в ушах? Чьи это мысли путаются в голове?       — Нужно остановиться, — дрожащий шепот теряется где-то между вздохами. — Сейчас…       — Сейчас, — эхом отзывается Джон, но его руки все еще держат, все еще гладят, все еще не отпускают. — Еще минуту…       Они оба знают, что это ложь. Что «минута» может стоить им жизни. Что каждое прикосновение приближает их к той черте, за которой уже не будет возврата. Но остановиться сейчас кажется таким же невозможным, как остановить землетрясение или цунами.       Потому что как можно сопротивляться тому, что является частью тебя самого?       Ло прижимается крепче. Его нос скользит по коже шеи, вдыхая знакомый до дрожи запах — свой, но не свой, с примесью чего-то неуловимо другого. Губы невесомо касаются пульсирующей жилки, и Джон резко выдыхает.       — Дейвисон… — хрипло шепчет он, но пальцы путаются в чужих волосах, оттягивая голову назад.       Взгляды на секунду встречаются — голубой лед и тягучий мед. Джон медленно, почти мучительно медленно прижимается своей щекой к чужой, покрасневшей. Кожа к коже, жар к жару.       — Слишком близко… — дрожащий выдох Ло теряется между ними.       — Недостаточно… — отзывается Харрис, и его губы невесомо скользят по поврежденной коже, целуя каждый след от удара, который сам же и оставил.       Ло дрожит в его руках, цепляясь пальцами за лацканы пиджака:       — Мы потеряем себя…       — Или найдем, — шепчет Джон куда-то в висок, чувствуя, как границы между ними размываются.       — Пожалуйста… — но даже сам Ло не знает, о чем просит: остановиться или продолжить.       Их дыхание смешивается, становясь одним на двоих. Сердца бьются, как единый механизм. Еще немного, еще пара прикосновений, и они уже не смогут определить, где чьи мысли, чьи чувства, чьи желания.       — Это может убить нас… — голос Ло срывается, когда Джон прижимается губами к его скуле.       — Или возродит, — выдыхает Харрис, чувствуя, как собственное сознание начинает плыть.       Они балансируют на краю, зная, что следующий шаг может стать последним. Но как остановиться, если каждая клеточка тела кричит о том, как правильно это ощущается? Как отпустить того, кто является частью тебя самого?       Между ними остаются считанные миллиметры — расстояние меньше вдоха. Воздух вибрирует от напряжения, густой и тяжелый, словно вот-вот будет гроза. Джон чувствует, как дрожат губы Лололошки возле его собственных, как сбивается дыхание — его? чужое? общее?       Первое прикосновение похоже на удар молнии — обжигающее, яркое, неотвратимое. Они оба вздрагивают, пытаясь отстраниться, но желание кажется сильнее страха. Джон чувствует, как пальцы Ло впиваются в его плечи до боли, как свободная рука путается в волосах, притягивая ближе.       И поцелуй в отчаянье углубляется. В нем страх потерять себя, боль от понимания неправильности происходящего и абсолютная правильность каждого прикосновения.       — Тебя много… — шепчет Ло прямо в губы Джона.       — Знаю…       Джон отрывается на мгновение, пытаясь сфокусировать взгляд на лице. Но черты начинают расплываться, словно акварель под дождем. В медовых глазах проступает голубой, а в голубых — теплые янтарные искры.       — Смотри на меня, — его голос дрожит, пока пальцы скользят по щеке. — Пока еще можешь…       — Пока еще есть «ты» и «я», — выдыхает Ло, и снова тянется за поцелуем, как умирающий от жажды тянется к воде.       Их губы снова встречаются, и это похоже на падение в бездну. Медленное погружение в глубину, где нет больше различий между «твоим» и «моим».       Комната вокруг них начинает плыть, размываться по краям. Или это их зрение подводит? Или реальности начинают схлопываться, как карточный домик? Они не знают. Да и важно ли это сейчас, когда каждое прикосновение ощущается последним и первым одновременно?       Они теряются в прикосновениях, в поцелуях, в обрывках вздохов. Джон прижимает Ло к себе сильнее. Руки скользят под серую толстовку, обжигая прикосновениями кожу, заставляя прижаться всем телом сильнее.       Ло стонет ему в губы — тихо, надрывно, почти болезненно. Его пальцы путаются в кремовом пиджаке, стягивая его с плеч. Ткань падает на пол с глухим стуком, но они не слышат — все звуки словно доносятся издалека, приглушенные их собственным тяжелым дыханием.       — Это слишком… — выдыхает Ло, когда Джон спускается поцелуями по его шее, прикусывая кожу. — Слишком много…       Харрис чувствует, как кружится голова от эйфории. Каждое прикосновение отзывается электрическими разрядами по всему телу. Он ощущает все в двойном размере — и свои прикосновения к Ло, и то, как тот касается его. Словно замкнутый круг чувств и ощущений.       Ло запрокидывает голову, подставляя шею под поцелуи, и Джон видит, как пульсирует вена под тонкой кожей.       Пальцы путаются в одежде, в волосах, скользят по коже. Каждое касание как удар тока — острое, яркое, выбивающее воздух из легких. Ло тянет Джона на себя, делая шаг назад, пока не упирается спиной в стену. Прохлада камня контрастирует с жаром тела, создавая почти болезненные ощущения.       — Джон… — его имя звучит как молитва на губах. — Я не могу…       Но Харрис затыкает его поцелуем, глубоким, почти грубым, чувствуя, как Ло дрожит в его руках.       Как можно думать о чем-то, когда каждый нерв звенит от напряжения? Когда каждое касание заставляет задыхаться? Когда все, что имеет значение — это здесь и сейчас, в этом моменте.       В какой-то момент Джон отрывается от стены, подхватывая Ло под бедра. Тот инстинктивно обвивает его талию ногами, не разрывая поцелуя. Несколько шагов — и вот уже Наручи со стуком падают на пол. Им сейчас не до артефактов.       Джон усаживает Ло на освободившуюся поверхность, устраиваясь между его разведенных ног. Ло тянет его ближе, цепляясь пальцами за рубашку, комкая тонкую ткань.       — Ближе… — выдыхает он в губы Джона, и тот не может сопротивляться или отказать в просьбе.       Наклоняется вперед, вжимая Ло в стол, нависая над ним. Руками скользит по бокам, забираясь под толстовку, оглаживая горячую кожу. Ло выгибается навстречу, и от этого движения они оба судорожно выдыхают.       Стол поскрипывает под их весом, когда Джон почти ложится на двойника, вжимая его в столешницу. Пергамент валится на пол, перо чернильницы опрокидывается, оставляя темные подтеки на старом дереве. Они не замечают этого хаоса — слишком поглощены, слишком затеряны.       — Тише… — шепчет Джон, когда Ло слишком громко стонет от очередного укуса в шею.       Но его собственный голос срывается, когда пальцы Лололошки зарываются в его волосы, оттягивая голову назад. Теперь уже Ло целует его шею, прикусывая кожу, зализывая укусы. Джон чувствует, как дрожат его руки, как сбивается дыхание.       Они балансируют на грани. Каждое прикосновение отдается эхом, каждый поцелуй множится на два.       Свободной рукой Джон приподнял бедро Ло, плотно прижимаясь своим. Ло чувствовал соприкосновение, ритмичные движения, которые становились все более интенсивными. Каждый новый толчок отзывался скрипом деревянного стола под ними. Ло не мог удержать себя от того, чтобы не поддаваться на встречу, ища большего контакта.       С каждым новым движением трение между ними становилось все более ощутимым. Джон двигался ритмично, плавно скользя по чужим бёдрам и паху, пока волны возбуждения прокатывались по всему телу. Хриплые стоны вырывались из груди, и это только подстегивало их обоих продолжать.       Джон рукой скользил по оголенному животу Ло, затем вновь поднимался к плечам. Ладони скользили по бокам, пальцами нежно касаясь кожи, исследуя каждый изгиб. Обхватывая талию, притягивая к себе ещё ближе, вжимаясь навстречу. Рукой блуждал по рельефной спине, между лопаток, оставляя за собой мурашки, которые пробегали раз за разом по телу Дейвисона. Ло в ответ зарывался пальцами в волосы Джона, притягивая к себе ближе, ища опору на плечах и груди.       Джон прижал его к себе ещё сильнее, создавая трение с такой силой, что Ло почувствовал, как все тело напрягается как тетива, вот-вот и лопнет. Мгновение, когда все вокруг потемнело, отдаваясь яркими всполохами. А внизу живота все сжалось от волнения. Грудь наполнялась, казалось, кипятком.       Ло как можно крепче обнял Джона за плечи, пытаясь удержаться. Тело дрожит и все эти ощущения больше похожи на предвкушение.       Джон, заметив, как Ло реагирует, начал двигаться быстрее, бедрами ритмично скользя по чужим, создавая все более сильное трение. Ло, не в силах сдержаться, выгнулся навстречу, поймав губами чужие.       Внезапно, когда Джон поцелуями спустился ниже и коснулся его шеи, оставляя укус, Ло ощутил, как все его чувства взрываются в одно мгновение. Тело сжалось, и он закрыл глаза, позволяя себе утонуть.       Хриплые стоны от севшего голоса сорвались с губ обоих, смешиваясь вместе с еле контролируемым дыханием.       Постепенно движения замедляются, поцелуи становятся мягче, нежнее. Эйфория отступает медленно, как морской отлив, оставляя после себя теплое, почти болезненное осознание происходящего.       Джон упирается лбом в грудь Ло, и они просто молчат какое-то время, приводя дыхание в норму, и чувствуя, как все мышцы приятно болят от напряжения. Смотрят друг на друга после — долго, внимательно, словно заново учась различать, где чьи черты. Медовые глаза встречаются с голубыми, и между ними вновь повисает что-то невысказанное, важное.       Они дышат одним воздухом, постепенно возвращаясь к реальности. Пальцы Джона все еще лежат на талии Ло, не желая отпускать, боясь, что стоит разорвать контакт — и все рассыплется.       — Тебе… — Ло облизывает припухшие губы, пытаясь собрать мысли в целое, — тебе нужно продолжить изучать артефакт.       Джон кивает, но руки только сильнее сжимаются на талии, противореча этому простому движению:       — У тебя ведь тоже есть дела…       — Да… — выдыхает Ло, но не двигается с места.       Уходить не хочется. Совсем. До дрожи в пальцах не хочется разрывать это тепло и близость. Но они оба знают — нужно. Пока они еще могут. Пока они все еще остаются собой.       Ло медленно соскальзывает со стола, и Джон неохотно отступает, давая ему пространство. Они все еще стоят слишком близко — достаточно протянуть руку, и можно коснуться. Может, именно поэтому они оба держат руки при себе, сжимая пальцы в кулаки.       Воздух между ними все еще звенит от напряжения, но теперь в нем больше горечи, чем желания. Больше понимания, чем страсти. Больше осознания того, что нужно остановиться именно сейчас, пока еще возможно.       — Я… — начинает Ло, отступая к двери.       — Знаю, — отзывается Джон.       Они не прощаются. Ло просто разворачивается и идет к двери, чувствуя спиной медовый взгляд. Каждый шаг дается с трудом, словно плывешь против сильного течения. Но он идет, зная, что если обернется — может не найти в себе сил уйти.       Дверь закрывается за его спиной с тихим щелчком, оставляя их по разные стороны. Разделенных. Отдельных. Пока еще способных существовать друг без друга.       Пока еще.