Она могла бы влюбиться

Из-за двери женской уборной третьего этажа голоса доносятся в разы чаще, чем из конференц-залов и переговорных Площади. Около получаса назад здесь кипела нешуточная дискуссия между несколькими седовласыми чинушами и молодой женщиной, что закончилась громогласным «съебались хором!». А сейчас, прижавшись ухом к двери, можно различить негромкий страдальческий монолог. Та самая женщина, что беззастенчиво посылала в пешее эротическое высокопоставленных стариков и почти багровела от первобытной ярости, довольно расслабленно восседает на подоконнике, слегка покачивая в воздухе босыми ногами. Классические бежевые лодочки с её ног покоятся на полу подле радиатора. Рядом с ними более беспорядочно стоит ещё пара обуви – чёрные замшевые лоферы, принадлежащие другой женщине. Другая лежит на подоконнике, подтянув согнутые ноги к животу. Её голова покоится на коленях первой. Блестящие чёрные волосы картинно разметались по брюкам оттенка Латте. Брюнетка негромко вещает историю последнего года своей жизни, собеседница молчаливо слушает, по прядке перебирает её волосы худыми бледными пальцами, иногда усмехается, иногда мрачнеет. – …и я его покусала, – звучит самодовольно и в то же время немного горько. – А потом? – Дурка… – Мда, Ксюш… Не повезло. Я думала, в дурку ты загремишь попозже, уже после того, как министром сделаешься. Мягкий голос светловолосой женщины, чьё имя в этих стенах сродни проклятию, контрастирует с чуть хрипловатым Ксюшиным. Говорит женщина тоже мягко, подкалывает почти дружески, и таких речей от неё однозначно не слышал никто другой. – Министром… Какое там! – на выдохе восклицает Ксюша. – Теперь я даже не заместитель. Скворцова… – Что за она? – перебивает её блондинка, задумчиво сдвинув брови. – Выскочка, – фыркает экс-заммина, закатывая глаза. – Одна поганая выскочка. Пришла к нам на практику пару лет назад и как-то пиздецки засиделась. – Откуда пришла? – Не помню… Хабза какая-то. Важно разве? Это она скорую вызвала… – на этом Ксения замолкает. Собеседница понимающе кивает и продолжает путаться пальцами в шелковистых прядях чужих волос. Ксюша вздыхает, устраивается на подоконнике поудобнее и позволяет себе испытать умиротворение. На какое-то время в помещении воцаряется практически абсолютная тишина, прерываемая гудением труб и навязчивой капелью из крана. В этот небесный момент она может почти поклясться, что способна в неё влюбиться – в женщину, что подписана в её телефоне как Z. От неё пахнет чем-то сладким и пряным, возможно, выпечкой из столовой. Её пальцы в волосах действуют гипнотически. Ненавязчивые прикосновения ощущаются наивысшим проявляем нежности и заботы, какое Ксюше доводилось испытывать. Её красивое лицо, на которое Нечаева смотрит снизу-вверх, выражает собранность и спокойствие. Она сидит словно статуя – предмет искусства уровня Мона Лизы – изредка моргает, на долю секунды закрывая голубую радужку глаз светлыми ресницами, легкомысленно покачивает ногами. И самое приятное – ей нет никакого толку от бывшей заместительницы министра. Ксения однозначно могла бы влюбиться в такую женщину, если бы это не означало влюбиться в Z. – Ксюш, а ты чего пришла? Тебе помощь моя нужна? – негромко вопрошает блондинка, внутренне удивляясь тому факту, что спросила только сейчас, словно их встречам уже не нужны причины. – Та чем ты мне поможешь! – смеётся Ксюша. – Соскучилась просто. По человечкам и человечеству. По тебе соскучилась. По мыслям твоим мудрым, колючим. По взгляду твоему снисходительному. Z передёргивает плечами, на секунду будто пугается услышанному от Ксюши, обдумывает. Сначала тонких губ касается лёгкая улыбка, потом ухмылка, и спустя несколько мгновений помещение наконец наполняется мягким смехом. – Крепко же тебя лекарствами накачали! Ты эту дурь бросай… Что именно Z окрестила «дурью», Ксюша не понимает и не спрашивает. Принимает слова как должное – как всё, что говорит и делает Z в её сторону. – А ты почему пустила? – резонно интересуется в ответ, позволяя себе ухмылку. – Жалко мне тебя, – снисходительно усмехается Z, – чисто по-женски жалко. Ты такая потерянная стояла… – По-женски губы в губы жалеют, – подкалывает Ксюша. Блондинка, взглянув на Нечаеву сверху-вниз, театрально приподнимает бровь и ехидно хмыкает. – Поможет? – спрашивает, оглаживая тёплой подушечкой линию челюсти экс-заммина. Ксения находит реакции нелогичными, снова не отвечает, только заговорчески смотрит прямо в холодную глубину чужих глаз, принимая какое-то решение. На мгновение она поджимает губы, затем медленно приподнимается с колен Z и приближается к напряжённому бледному лицу, нисколько не скрывая своих намерений. Тонкие губы Z приглашающе размыкаются. Ксюша находит это очаровательным, чем-то сродни благословению. Её тёмные глаза скрываются под густыми ресницами, когда Нечаева прикрывает глаза и делает последнее коротенькое движение вперёд. Однако поцелуй приходится всего лишь на щёку. Она не заметила, когда Z успела отвернуться, хотя даже заметив едва ли захотела бы менять курс. Усмехнувшись себе под нос, Ксюша касается щеки женщины ещё одним лёгким чмоком. От этого действия мраморная кожа на миг покрывается румянцем, хотя сама Z становится ещё строже, недовольнее, и почти зло одёргивает бывшую заместительницу министра. – Хватит дуриться, Ксюш, – выпаливает блондинка, почти брезгливо проводя по лицу ладонью, будто на её щеке мог остаться постыдный след. – Ты мне не интересна, – добавляет заметно тише, скорее выдавливает из себя четыре колючих фальшивых слова. Ксюша хмыкает, одновременно прикрывая веки, до боли закусывает губу и безоговорочно верит той, что всего секунду назад казалось ей запредельно близкой. – Извини… те, – шепчет Нечаева, делая акцент на последнем слоге, добавленном уже после короткой паузы. Что-то внутри Ксении ухает и срывается вниз одновременно с тем, как она спрыгивает с подоконника и обувается под тем самым фирменным взглядом Z – холодным, снисходительным, отчасти разочарованным. – Ну ты обиделась что ли? Ксюш… – Z цокает, закатывает глаза, говорит с Нечаевой как с ребёнком, но ответа не удостаивается. Когда экс-заммина покидает уборную, Z прижимается к холодной поверхности стекла за своей спиной, запрокидывает голову, выдыхает и наконец мысленно признаётся в том, что вполне могла бы влюбиться в Ксюшу, если бы это не означало влюбиться в женщину.