ноябрь, лего и забота

      Достав телефон, Арсений опускает сумку на комод у двери. Туда же кладёт очки и кепку. Нет сил идти раскладывать это по местам. Он стягивает с себя вещи, одну за другой, оставляя только футболку. Похуй, что она не домашняя — Арс скидывает покрывало с кровати и ложится, забираясь под тяжёлое одеяло. Они уже зимнее достали.       А ведь минут двадцать назад Арсений, ехав в такси, увлечённо рассказывал Антону в голосовую о следующей фотосессии, пытался объяснить концепт и делал это активно, увлечённо — впрочем, как всегда, когда говорит о чём-то действительно нравящемся. Идея, кстати, уже не кажется такой прикольной.              Он ехал дальше, всё ближе к дому, и смотрел в окно. Осень. Голые деревья, грязный тающий снег, мелкие капли дождя на стекле машины и люди с зонтами — они бегут куда-то, бесконечно спешат, пытаясь обогнать то ли идущих рядом незнакомцев, то ли время. А потом, в какой-то момент, всё будто бы замедлилось. Появилась тяжёлая, беспричинная тоска. Смысл потеряли и листья, валяющиеся на асфальте, и люди, и светофоры, и отправляющаяся голосовая. Её почему-то хотелось удалить…              Арсений делает глубокий вдох. Тот выходит прерывистым, как когда плачешь. Но он не плачет. С чего бы ему?              Что-то странное внутри. Оно не тревожит, а… тянет. Да и мысли все в каком-то полусформулированном состоянии… В голове пусто. Кажется, что всё, что в ней было (умное и не очень), испарилось резко, и осталось только одно — ощущение сухости в горле. Воды хочется очень, но Арсений не встанет сейчас, сил нет вообще. Обычно у него запас энергии неиссякаемый, а иногда её даже больше, чем нужно, но бывают такие моменты, когда… всё просто исчезает. Это случается редко, очень редко — настолько, что сейчас даже немного пугает.              На экране смартфона взгляд получается сфокусировать только раза со второго. Арс заходит в телеграм, медленно печатает сообщение и сразу же отправляет. Он просто убирает руку и не выключенный телефон опускается на матрас экраном вниз. Теперь после длинной голосовой висит короткое «мне так хуёво». Оба ещё не прочитаны.              Арсений сильно сжимает веки — глаза болят уже который час. Может, у него температура?.. Ответ на этот вопрос не хочется знать от слова совсем.              Он не понимает ничего, не понимает себя. Желания смешиваются, накладываются друг на друга, из-за чего трудно различить какие из них реальны, а какие только мерещатся.              «Иногда случается, что вещи теряют свой смысл. Вот смысл окна, например, чтобы в него смотреть. А порой смотришь в него, а смотреть там нечего. Ничего интересного. Или вот, какой смысл умываться по утрам? Чтобы быть бодрым. А какой смысл быть по утрам бодрым? Какой вообще смысл быть по утрам? Непонятно. И непонятно: то ли жизнь всегда была бессмысленной, а ты просто не замечал этого, то ли смысл был, но куда-то затерялся…»

      Бараш, Смешарики

             Арсений слышит мяуканье их кошки, но откуда-то издалека. Может, коридор…              По телу проходится волна дрожи. С каждым днём становится всё холоднее и холоднее — лето ушло насовсем. Вспоминается другая осень, одна из прошлых. Она мерещится тенью… Это было лет шесть-семь назад; когда Арсений после съёмок нового сезона садился на Сапсан с таким ужасным чувством внутри… Тогда думалось, что впереди не будет ничего хорошего, что чёрная полоса уже не закончится. Ещё был страх привыкнуть к этому всему, научится радоваться тому, что есть. А так не хотелось радоваться тому, что есть!..              Арсений провёл наедине с этими мыслями всю дорогу, четыре часа. Он спрашивал сам себя: «Неужели из-за карьеры не будет возможности построить отношения? быть счастливым?». Тогда он уже был влюблён в одного конкретного человека, но не знал, что будет дальше. Арсений замечал и те самые взгляды, и искренний смех после своих хуёвых шуток, но не спешил делать первый шаг. Не потому что не хотел или вредничал, а потому что боялся. Пугала неизвестность и их стремительно растущая популярность.              Арсений не понимал ни себя, ни Антона и в очередной раз уезжал в Питер. Так надо было, да. Если бы всё не случилось так, то сейчас они бы не были в этой точке.              — Бля-ять, — стонет он в подушку. Не хочется ворошить это, но воспоминания сами лезут в голову. Одно за другим. И все, абсолютно все мрачные и тяжёлые. — Сука.              Как он напивался до еле держащих ног, как подписывал фотки намёками, как пытался разобраться в себе, сидя на пустой кухне.              — Арс? — На плечо опускается холодная ладонь.              И снова пустота. Всё исчезает так резко, что Арсений не до конца осознаёт, что именно из всего того, что было в голове, происходит в настоящем.              Антон.              — Температура? Тошнит? Что? — Пальцы этой же руки осторожно касаются виска, пытаясь измерить температуру.              — Нет, — невнятно отвечает Арс, повернув голову на Антона.              — Что-то случилось?              — Не знаю… нет? Похоже у меня села батарейка. — Арсений силится поднять веки, но не получается. — И настроения нет.              Антон молчит долгие десять секунд, а потом спрашивает:              — Побыть с тобой?              — Угу.              Судя по звукам, он садится у кровати. Арсений же пытается вспомнить о чём он думал, но в голову снова ничего не лезет. Мысли окончательно сбивает рука Антона, забирающаяся в волосы. Она нежно массирует кожу головы, еле касаясь… как будто кота гладит. Апатия — безразличие к происходящим вокруг событиям, безучастность, отсутствие чётких ярких эмоций. Появляющуюся апатию всего за пару минут убивает одно из самых сильных чувств — любовь. И Антон. Это, конечно, не тождественные понятия, но в голове Арсения между ними проложена прямая и очень быстрая ассоциация.              С приходом Антона действительно становится как-то… спокойнее? И легче. Легче от осознания того, что как бы не было плохо, у него есть человек, который и поговорит, и поймёт, и, вон, по голове погладит, если нужно (и если нет). Антон поможет в любом случае. И это не воспринимается как должное или как его обязанность. Тот будет делать это искренне и безвозмездно. Такое обычно называют «заботой».              Сейчас его рука от волос Арсения спускается к щеке, чешет отросшую щетину, ведёт по ней до подбородка и исчезает совсем.       — А я лего новое забрал.              Арсений хитро улыбается, открывая один глаз. Спрашивает тихо:              — Какое?              — С домом из «Вверх».              — Блин, там же грустно.              — Ну да, но сам-то дом весёлый, разноцветный. У него даже воздушные шарики есть.              — Серьёзно? Лего-шарики? — Антон на эту реплику тепло улыбается. Глаза в глаза.              — Ага. — Он конкретно так залипает и только через несколько секунд, моргнув, продолжает: — Но только… я сам конструктор в машине забыл. Прости.       — Ну ладно, — Арс ёрзает, пытаясь улечься, переворачивается на спину, — в другой раз занесёшь.               Он наконец замирает. Дыхание становится спокойнее, резмереннее.              — Сделаешь мне чай? Пожалуйста.              Антон с бесконечным «конечно» уходит на кухню.              

***

             Включив чайник, он кладёт в кружки по пакетику. Их диалог кажется незавершённым. Хочется вернуться назад, к Арсению, лечь рядом, поговорить ещё о чём-нибудь… Но Антон почему-то обходит стол и, сев на диванчик у него, уставляется глазами на один из кухонных шкафов. Смотрит неподвижно, переваривая произошедшее.              Он испугался. Сначала, когда прочитал сообщение, потом, когда, зайдя в квартиру, увидел куртку и штаны Арсения на полу, а его самого — на кровати. Смотря на эту картину, можно придумать не одну шутку, но не тогда, когда ты знаешь, что твой любимый человек даже в порыве страсти не стал бы кидать чёрный пуховик на немытый пол, где и кошачья шерсть, и крошки…              Он испугался, но сам не понял чего именно.              Антон, достав телефон из кармана, заходит в инстаграм. Это происходит на автомате. Шаст листает ленту, лайкает некоторые посты, но в мыслях всё равно возвращается к Арсению. За него тревожно. Арс может в таком настроении пролежать и день, и два. А то и больше… Это не смущает и не бесит, не напрягает тем, что будет сложно. Антон просто… волнуется? Да. Потому что знает, что Арсений тяжко переносит такие состояния. Такие — несвойственные для него.              — Ёб, — вздрагивает Антон, увидев боковым зрением ноги Арса.              Тот так быстро пришёл в себя? Шаст поднимает взгляд, видит усталую улыбку, с которой Арсений садится рядом, и понимает: пришёл, но не до конца.              Чайник шумит.       — Капец у нас холодно. — Арс вздрагивает уже во второй раз. Сидит, только что вылезший из-под одеяла, босой, в футболке и трусах, — конечно холодно.              Положив телефон на стол, Антон пододвигается ближе, касается локтем локтя, коленкой коленки. Арсений от этого дрожать не перестаёт, но всё же ему становится чуть теплее, по крайней мере снаружи. А внутри… Там нет ни злости, ни грусти, ни трепета, но и не пусто. Точно не пусто.              Оба молчат. Антон облокачивается головой о стену, Арс же кладёт свою ему на плечо.              Спокойствие. Оно кажется бесконечным. Но даже если его было бы совсем мало, всего несколько крупинок, Арсений бы всё равно поделился этим чувством с Антоном, чтобы вот так, как сейчас, сидеть на кухне рядом друг с другом и чувствовать, что вы дома, что всё хорошо.              Наконец, щёлкает кнопка выключения. Шаст медленно встаёт и начинает разливать кипяток: Арсению полную кружку, себе — чуть больше половины. Чтобы потом разбавить холодной водой.              С коротким «дзынь» кружки оказываются на столе. Арс сразу же поворачивает свою ручкой в право и говорит:              — Лучше бы кофе, конечно.              — Конечно. Но не с твоим горлом.              Антон прав. Арсений уже вторую неделю кашляет как-то странно, хрипит даже иногда. По-хорошему ему бы к врачу сходить… Но это по-хорошему.              — Вот и я об этом.              В то время как Антон опускается на стул напротив, Арс делает аккуратный глоток, пробует. Это всё равно, но чай крепкий, крепче, чем обычно. Отпив ещё, Арсений поворачивает на себя дурацкий новогодний набор конфет с мультяшным лицом Деда Мороза, который они, утонув в приколах, заказали ещё несколько дней назад. Да, новый год не скоро, но с этого и начался разгон.              Становится теплее.              Арсений двумя руками обхватывает кружку и перестаёт дрожать совсем.              — Бля, на самом деле у меня сегодня заёбный день был. — Арс, слушая, достаёт из коробки конфету. — Наверное, из-за того, что перерыв между моторами был короткий… Кстати прости, что поздно ответил. Это было правда важно. Блять. — Антон сжимает переносицу. — Я реально козёл, надо было проверить сообщения сразу, а я телефон взял только когда переоделся.              — Да забей, — без иронии отвечает Арсений, кладя в рот конфету. Она мягкая такая, типа суфле в шоколаде, но — удивительно — не приторно сладкая. — Ничего же страшного не случилось.              — Тоже верно. Вообще я прям подахуел, когда зашёл в диалог с тобой. Сначала читаю сообщение. А до него же ещё голосовая на две минуты, я думаю: пиздец случилось чего. Потом слушаю её… ты там весёлый такой, рассказываешь. Я понимаю, что вообще ничего не понимаю. Только заволновался ещё больше, вот. Думать начал, что могло ещё случиться… А потом прихожу, а ты вот тут лежишь…              Антон и сейчас переживает, это видно. Но переживает не из-за своих слов или момента (тут он чувствует себя свободно), а за Арсения, за его состояние. Даже сейчас…              — Расскажешь, что случилось-то?              — В том то и дело, что ничего. Если в прошлый раз, в конце зимы вроде это было… тогда хотя бы повод был, а сейчас просто настроение резко поменялось, пока домой ехал. Я зашёл, разделся и сразу в кровать. — Пальцы хватаются за фантик, как за спасательный круг, и начинают аккуратно сворачивать его гармошкой. Чтобы занять руки. — Я лежу здесь, в нашей с тобой спальне, а у меня в голове какой-то то ли две тысячи восемнадцатый, то ли девятнадцатый… Сука. Не хочу об этом. Просто я рассказываю и…              Арсений медлит. Отложив фантик куда-то за кружку, он смотрит в сторону и, кажется, вообще улетает, не пытаясь подобрать слова, чтобы закончить.       — Снова погружаешься в это состояние, — договаривает за него Антон.              — Да. Давай лучше про сегодня. И про тебя.              — Ну, я отснялся, заехал в сдэк за лего… Кстати еды не покупал, так что надо будет заказать нам что-то на ужин.              — Как съёмки?              — Сегодня было три мотора контактов, — Шаст говорит со странными паузами, будто бы параллельно… — Бля-а, с брб такой классный выпуск получился! Я сидел на диване и думал как вечером буду тебе рассказывать происходящее, тем более ты же лично знаком с ним, мы вместе снимались в этой…              — Погоди, с кем?              — Биг рашн босс.              — А. Ну да, в пчк снимались.       Он слушает продолжение рассказа внимательно, сосредотачивается только на Антоне. Арс этого не замечает, но он всё больше и больше возвращается в своё обычное состояние, в реальность. Постепенно приходит в себя, процентов на семьдесят.              — И в этот момент я осознал насколько вообще мне нравится пчк, — заканчивает Шаст. — Плюс там же ещё элемент импровизации есть. Даже не «элемент», а больше…              — Да, я бы даже сказал, что это одно из немногих шоу, в которых я бы очень хотел сняться ещё раз.              — А ещё какое? — Арсений отвечает не сразу, но смотрит так выразительно, что Шаст понимает: — Наше с тобой.              — Наше с тобой.              Они говорят одновременно.              И одновременно начинают хихикать с этого, чуть наклоняясь вперёд, друг к другу.              Всё, всё, что было в голове пол часа назад, уходит совсем. У Арсения есть любимый и любящий человек, и дом — место, куда можно вернуться, место, в котором можно быть собой. Сейчас у них всё хорошо. Господи, какой же долгий путь был пройден… Путь к самой настоящей любви, к спокойствию.              — Может, полежим вместе, кино какое-нибудь посмотрим? — предлагает Арсений, допивая уже подостывший чай. — Только давай что-то лёгкое.       — Типа комедию? С Джимом Керри можно.              — Да.              — Давай. Только мне бы в душ сначала сгонять… а то я после съёмок сразу домой поехал.              — Угу. — Арс убирает не распакованные конфеты обратно в коробку и отодвигает это всё ближе к краю. — Тогда ты иди, а я кружки помою и доставку закажу.              Уже вставший Антон от чего-то улыбается во все тридцать два и выдаёт искреннее, нежное такое «я люблю тебя». И уходит в спальню за полотенцем.              Арс тоже поднимается из-за стола.              «Люблю тебя». Это не «обожаю», не «козёл-козёл» с такой же улыбкой… Именно «люблю тебя». Да, они не раз говорили эту фразу друг другу, но…              — Антон, — кричит Арсений, растягивая последнюю гласную. Он ставит на столешницу кружку и голову вверх задирает.              Шаст возвращается в кухню.              — А?              — Меня чёт разъебало.              — В смысле?              Отмерев, Арсений подходит к нему практически в плотную, ладошки на плечи кладёт.              — Что ты меня любишь.              Смотрит глаза в глаза, с моськой этой своей умилённо-поплывшей.              — А ты сомневался?              — Ну… нет. Просто не подумал об этом сейчас.              Антон, посмеиваясь, целует его в лоб и тянет на себя, чтобы обнять.              — Я тоже люблю тебя, — аккуратно шепчет Арсений.       Тепло разливается по телу. Он окончательно определяется со своим смыслом.