Осколки недосказанных слов

Его Высочество Император, наступающий на бессмертных, Тасянь-цзюнь, шагал, словно боевым маршем, по некогда живому, но теперь тихо и зловеще опустевшему залу Ушань. Зал, который когда-то был полон света и смеха, теперь казался лишь холодным, безжизненным простором, где ни одна душа не осмеливалась нарушить тишину. Но правда в том, что это место когда-то в днях давно минувших называлось Залом Дансинь, и только Император, в порыве своей власти, переименовал его, отнимая последние воспоминания о прежней жизни. Внутренний мир Императора, словно этот дворец, был разрушен. Он ощущал это в каждом шаге, в каждом взгляде, в каждой колонне, что стояла, будто мрачный страж, наблюдая за его одиночеством. Стены, когда-то покрытые зелёными лианами и разноцветными витражами, теперь были обнажены, их узоры стерлись с годами, и лишь тусклый свет, пробивающийся через окна, отражался от холодных каменных плит. Порой казалось, что дворец сам страдает, что эти стены тоже когда-то были живыми, но теперь, как и сам Император, просто выживают в молчании. Тасянь-цзюнь не спешил, его шаги отдавались эхом в пустом зале, но не было уже той торжественности, с которой он когда-то проходил по этим коридорам. Раньше каждый его шаг звучал как символ власти, как доказательство того, что он — Император, что все эти стены и люди под ним. Но теперь... что он видел? Пустые коридоры. Пыль на древних коврах, забытые аллеи, заброшенные скамьи. Даже величие дворца, его былое величие, теперь было лишь напоминанием о том, как быстро всё исчезает. Он остановился перед старым троном — единственным напоминанием о былом величии этого места. Раньше он был символом власти и достоинства, а теперь покрылся пылью и трещинами, следами забвения. Он вздохнул, не в силах отвести взгляда от этого пустующего сидения. Когда-то в этом дворце всё было живым, наполненным голосами и судьбами. Прошли годы, и он снова оказался здесь, но теперь дворец был не просто пустым, он был опустошенным — так, как он сам. Здесь, среди этих стен, где когда-то звучали его шаги, теперь была лишь пустота. И, казалось, что сам воздух был тяжёлым, словно не мог избавить его от того, что поселилось в его груди, как неизгладимый след. Как будто это место никогда не жило, а только ждало его возвращения, чтобы снова опуститься в тень. —Этот Достопочтенный снова здесь, — подумал Император, его сердце, казалось, сжалось, не выдерживая этого ощущения утраты. Как бы он ни старался, он не мог избавиться от мысли, что что-то навсегда ушло — не только из этого дворца, но и из него самого. Шаги его продолжались, но теперь они были не такими уверенными. Каждый шаг, каждый поворот в этом пустом здании словно уводил его всё дальше от того, кем он был. Он чувствовал, как время давит на него, как оно теряет своё значение, а с ним теряет смысл и его роль в этом мире. Он подошёл к зеркалу, на котором легкий слой пыли давно скрывал отражение. Взглянув на себя, Тасянь-цзюнь едва узнал свои глаза. Они казались чужими, пустыми, наполненными тоской и разочарованием. И всё это из-за того, что он сам потерял себя. Сколько лет прошло, а он не научился быть тем, кем должен был быть. Как его смело называли раньше — Императором. Но что теперь значит эта корона, эти титулы, если всё, что им осталось, — это только пустота, холод и отчаяние? —Зачем Этому Достопочтенному это всё? — его мысли сбились в кучу, переплетаются с ощущением боли в груди. Он хотел был вернуть, восстановить дворец, вернуть учите… Ши Мэя. Но это точно его истинное желание? Когда-то он был сильным, уверенным, но теперь эта сила исчезла. Его внутренний мир был разрушен, как и эти стены, и ничто не могло его вернуть. И вдруг, в этой глухой тишине, он почувствовал… что-то. Словно в пустоте дворца, где, казалось, не было больше места для ничего, появился он — тот, кто всегда был рядом, но был с ним, как тень, как неизбежная часть его существования. Паразит. Этот тёмный силуэт внутри, который мучил его, который был его частью, его болезненной тенью. Император потёр виски, ощущая, как его мысли, как и сам он, снова ускользают от него. Но в тот момент, когда он стоял там, среди этих забытых залов, ему вдруг пришло в голову, что, может быть, нет смысла бороться с этим паразитом. Может быть, он должен просто принять его. И тогда, может быть, этот дворец, эти пустые стены, и он сам смогут снова стать частью чего-то живого. Но это было слишком сложно. Слишком сложно принять свою слабость. Он сделал ещё один шаг в пустоту, и, несмотря на свою усталость, на свой внутренний хаос, Тасянь-цзюнь шагал дальше. И, возможно, эта пустота была не его концом, а лишь началом его пути. Тасянь-цзюнь, не замечая, как прошли минуты, продолжал свой путь через дворец, пока не оказался у выхода, ведущего в парк. В его груди тоскливо забилось сердце, и, несмотря на всю тяжесть, он шагнул за порог, в тишину холодного воздуха, который заставил его вздрогнуть. За окнами уже не было того яркого, жизнеутверждающего света, что когда-то пронизывал дворец. Зима пришла — неумолимо, тягуче. Снег медленно, но неуклонно ложился на землю, белым покрывалом скрывая следы прошедших дней. Холод проникал в каждую клеточку его тела, но, несмотря на это, он не останавливался. Взгляд Императора оказался прикован к снежному пейзажу. Вокруг него, казалось, было лишь молчание — мягкие, неторопливые снежинки, танцующие в воздухе, и тёмные силуэты деревьев, забывших, что когда-то они радовали глаз зеленью. Тасянь-цзюнь сделал шаг в этот безмолвный мир, и вдруг его воспоминания словно прорвались сквозь ледяную мглу. Он вспомнил, как когда-то в этом самом парке, под весёлым светом осеннего солнца, прогуливался рядом с Чу Ваньнином. В те дни всё было по-другому. Они ходили вдоль аллей, обсуждая неважные вещи: философию, книги, прошлое и... просто молчание, которое было наполнено смыслом. Чу Ваньнин всегда был рядом. И, может быть, так и было бы, если бы не случилось то, что случилось. Внезапно перед глазами Императора всплыла другая картина. Он снова увидел лицо Чу Ваньнина, бледное, со следами усталости. Смерть была близка, но как он тогда не мог этого понять? Сколько времени он тратил на поиски врагов, забывая о том, что на самом деле смерть уже стояла у порога, прячась за сломанным телом его супруга. Теперь Мо Жань действительно запаниковал. Великий Наступающий на бессмертных Император, цеплялся за умирающего, снова и снова пытаясь поделиться с ним своей духовной энергией. — Бесполезно… Мо Жань…. Я использовал свою жизнь, чтобы вызвать Цзюгэ. Моя смерть неизбежна. Если у тебя... в сердце сохранилось немного света… пожалуйста, я прошу тебя… отпусти… Кого отпустить? Сюэ Мэна и Мэй Ханьсюэ? Всех этих людей из Куньлуньского Дворца Тасюэ? Или весь мир совершенствующихся? Да-да! Конечно, он может всех отпустить! Если это нужно, чтобы Чу Ваньнин жил, лишь бы этот самый ненавистный для него человек не умер вот так. Чу Ваньнин задрожал и, с трудом подняв руку, холодным как лед кончиком пальца дотронулся до лба Мо Жаня. Этот жест выглядел очень интимным, исполненным искренней привязанности и сочувствия. — Пожалуйста, я прошу тебя… освободись… отпусти себя… Злобное выражение на лице Мо Жань в одно мгновение замерзло и превратилось в гротескную маску. Отпустить кого… На границе жизни и смерти о ком это он так беспокоится? Отпусти… Отпусти себя… Он ведь это сказал? Сейчас, сжимая тело учителя в своих руках, Тасянь-Цзюнь одновременно испытывал самые противоречивые чувства: растерянность и облегчение, удовлетворение и сильнейшую душевную боль. — Отпустить себя? Твое последнее желание — чтобы я себя отпустил? Мо Жань беспрестанно бормотал эту фразу. Его глаза налились кровью, и он зашелся в безумном хохоте. Его смех был злобным и неистовым, как будто темное пламя из адских глубин пронзило небеса, испепелив его рассудок и душу. — Ха-ха-ха-ха! Освободить себя? Чу Ваньнин, ты еще безумнее меня! Такой наивный… ха-ха-ха-ха! Казалось, что весь хребет Куньлунь вибрирует от эха его мрачного хохота. Этот полный нечеловеческого веселья, искореженный хриплый хохот заставил каждого, кто слышал его, содрогнулся от ужаса. Безумный смех отдавался нестерпимой болью внутри Чу Ваньнина, но он мог только глотать кровавую пену. Если бы у него остались силы, он бы нахмурил брови, но сейчас ему оставалось только с грустным выражением смотреть на Мо Жаня. Прекрасные очи феникса, некогда столь острые и непреклонные, полные строгости и решимости, а иногда исполненные тепла и нежности, сейчас были наполнены безграничной печалью. Эти глаза, такие же чистые и прозрачные, как лед озера Тяньчи, постепенно затуманились, словно покрывшийся инеем фарфор. Взгляд Чу Ваньнина становился все более рассеянным, некогда блестящие, метающие молнии глаза, теперь совсем потухли и, казалось, уже ничего не видели. Наконец, он мягко прошептал: — Не смейся, когда я вижу тебя таким, мое сердце разрывается от боли… — … — Мо Жань, всю эту жизнь, несмотря на то, что было после… с самого начала я плохо учил тебя... сказал, что твой дурной характер не поддается исправлению… это я тебя подвел... в жизни и в смерти я не буду винить тебя… — лицо Чу Ваньнина окончательно утратило все краски, мертвенно бледные губы почти не двигались. Собрав последние силы, он поднял взгляд, чтобы посмотреть в лицо Мо Жаня. Широко открытые глаза переполнились влагой, но вместо слез из его глазниц по щекам потекли капли крови. Плачущий Чу Ваньнин, в конце концов, смог прохрипеть: — Но ты… на самом деле так сильно ненавидишь меня… до самого конца… что даже сейчас не хочешь дать мне... уйти с миром…. Мо Жань… Мо Жань… перестань… не делай этого снова… я прошу снова, проснись… опомнись… поверни назад... ты должен одуматься... Проснись… Он просил его проснуться, но сам заснул, устремив вдаль взгляд широко открытых глаз. Вот так взял и заснул! Мо Жань не мог в это поверить. Он не хотел верить, что Чу Ваньнин мог вот так просто взять и умереть. Почитаемый всеми образцовый наставник, его Учитель, которого он ненавидел как никого в этом мире, вот так просто взял и умер. Он лежал в объятьях Мо Жаня, его алая кровь впитывалась в лед озера Тяньчи и камень горы Куньлунь. Потихоньку мороз делал свое дело, и мертвое тело окоченело и покрылось инеем. Тасянь-цзюнь, не осознавая того, шагал всё дальше по замёрзшему парку, каждый шаг словно уводил его в прошлое, где ещё можно было что-то изменить. С каждым поворотом, с каждым взглядом на старые деревья и поблекшие крыши павильонов, он ощущал, как его душу сжимает невидимая боль. Он шел к павильону Алого Лотоса. Его мысли были тяжёлыми, как снег, который не прекращал падать. Ветер холодил лицо, но в груди было холоднее, чем на улице. В павильоне стояла тишина, но её было слишком много. Чу Ваньнин, которого он когда-то держал под своей рукой, сидел в его дворце, как беспомощная тень, каждый день проходя через те самые унижения и наказания, которые Тасянь-цзюнь так любил устраивать. Он помнил, как тот пытался оставаться стойким, пытаясь скрыть боль, не смотря в глаза своему мучителю, но каждый жест, каждое слово были полны бессилия. — Ты не достоин даже моего гнева, — с таким презрением говорил он Чу Ваньнину, заставляя того делать шаги, которые казались невозможными. — Ты слаб, ты просто игрушка в моих руках. Чу Ваньнин молчал, его глаза были полны пустоты. Он научился не сопротивляться, просто глотая боль и оставаясь в этом проклятом дворце, в котором, как казалось, не было ни солнца, ни света. Их отношения были как замкнутый круг — Тасянь-цзюнь пытался контролировать его, а Чу пытался не сломаться. Иногда, в моменты тишины, он поднимал взгляд, и в этих взглядах была странная смесь боли и прощения, как если бы он всё-таки верил, что что-то может измениться. Но даже когда Чу Ваньнин пытался хоть как-то сопротивляться, было видно, что он всё больше терял себя. Его свет, его непокорённый дух таяли под грузом унижений, как снег под палящим солнцем. Иногда, за стенами их комнат, когда Тасянь-цзюнь уже успокаивался от ярости, он мог видеть, как Чу Ваньнин теряет силу. Он помнил, как тот тихо шептал в темноте прикрывая лицо руками после первого контакта.. По принуждению: — Я не могу… Если… Если у тебя осталось немного… Немного чувств… Немного совести.. Пожалуйста… Не надо больше… Мо Жань.. Я не вынесу.. Это больно.. Но всегда это было слишком поздно. С каждым годом его поведение становилось всё более бездушным. Он перестал отвечать на многие вопросы, перестал искать смысла в их разговорах. Вскоре Тасянь-цзюнь даже начал испытывать беспокойство. Не за Чу Ваньнина, конечно, а за самого себя. И не то чтобы он был рад, когда видел его сломленным, но Чу Ваньнин был единственным, кто мог хоть как-то противостоять его решению. Единственным, кто заставил его задуматься о том, что в этих отношениях было больше чем просто ненависть. Шагнув в павильон, он вспомнил, как однажды Чу Ваньнин снова попытался что-то сказать, как бы глотая слова через туман боли. — Ты… всегда думаешь, что ты прав. Но ты не прав, Мо Жань. Тогда Тасянь-цзюнь ответил с холодной ироничной улыбкой: — Этот Достопочтенный всегда прав. И ты знаешь это. Но теперь, стоя в пустом павильоне, его взгляд упал на озеро, в котором когда-то Чу Ваньнин, без сил, без дыхания, плавал. Он помнил, как, взяв его в руки, пытался вернуть того, кто был ему так важен. Но это было слишком поздно. — Почему этот Достопочтенный не заметил? — его мысли снова вернулись к этому вопросу, который терзал его всю зиму. Почему он не мог понять, что тот, кого он любил, был уже потерян для него, ещё до того как его сердце остановилось? И как будто в ответ на этот вопрос, на поверхности озера, там, где когда-то плавало тело Чу Ваньнина, появилась маленькая тень. Молча, без единого слова, она медленно растаяла в холодном воздухе, как его утраченная душа. Тасянь-цзюнь стоял в безмолвии, ощущая, как мороз проникает в его душу.